Фонд наследия Евгения Спасского
ЕВГЕНИЙ СПАССКИЙ
1900 - 1985
Главная
О фонде
Биография
Творчество
Фотоальбом
О художнике

МЕЖДУ ЛЕМАНОМ И ДИКСОМ

Для сколько-нибудь подробного изучения связей между литературой и оккультизмом необходимо проделать значительную работу, связанную с обнаружением и публикацией материалов, относящихся к жизни и деятельности литераторов далеко не первого ряда, которые являлись активными деятелями оккультного движения. Как правило, это бывает достаточно затруднительно, поскольку их наследие, не обладая высоким статусом, могло сохраниться, особенно в превратностях ХХ века, лишь случайно, и собрать его воедино задача не из самых легких.

К счастью, время от времени мы все же получаем возможность хотя бы в относительно полном виде представить себе творчество тех литераторов, которые были связаны с русским оккультным движением. И этот материал, думается, заслуживает публикации, пусть и в избранных фрагментах.

Выше, в статье «Об одном из источников диалога Хлебникова “Учитель и Ученик”» мы уже говорили о поэте и прозаике, достаточно видном деятеле русского антропософского движения Борисе Алексеевиче Лемане, писавшем под псевдонимом Б. Дикс. Как кажется, его личность и творчество заслуживают несколько более пристального внимания, чем в статье, где главным предметом интереса было произведение Хлебникова.

Те данные, которыми мы обладаем на сегодняшний день, являются достаточно отрывочными, прежде всего потому, конечно, что активность Лемана-Дикса проявлялась в первую очередь в сфере, довольно тщательно утаивавшейся от глаз непосвященных. Но уже по крайней мере с 1906 года он входит в литературный мир в двух ипостасях, которые мы и хотели бы продемонстрировать. С одной стороны, он предстает обыкновенным литератором, символистом младшего поколения, младшего не только по возрасту, но и по степени талантливости, поэтической искушенности. С другой властным голосом учителя он позволяет себе беседовать с М. Кузминым, М. Волошиным, Вяч. Ивановым как наставник, обладающий той силой, которая оказывается превыше всего в мире.

В небольшом изящном предисловии к книге его стихов, вышедшей в 1909 году, Вяч. Иванов писал:
“Мир как восприятие, почти не более острое, чем сонное видение; легкая потерянность удивленной души, заблудившейся в чужих садах; чуткое ожидание и, через миг, уже ощущение незримого присутствия; усилие смутной памяти приподнять полупрозрачный покров, легко и зыбко застлавшего внутренний взор, вещественного бытия; отсюда сознание Тайны, вспыхивающее, как вера, как мгновенное прозрение, как ясное знание, вот гамма впечатлений, которые вынесет читатель, внимательный к психическим шепотам, прислушавшись к этим молодым стихам, так часто невыдержанным и бедным, так часто подражательным, к стихам несовершенным, но и неподдельным, потому что не только доступнее, но и нужнее было еще неопытному их слагателю запечатлеть пережитое как извне воспринятое и внутри себя подслушанное, нежели вольно и властно создать законченный образ.
Вздохи Психеи, шаткие мерцания ее бледной лампады за колышащейся завесой видимого, неясная мелодия из далей далеких, напоминающая чувство больного, который, безбольно мешая с образами яви откровения сна, узнает склоненный над его изголовьем родной, любимый облик, могут, мне кажется, позвать мечту перелистывающего эти робкие страницы и заставить его оглянуться на окружающий мир с тихою неуверенностью того, кто медленно пробуждается из ласковой дремы... И если могут, то автор этих страниц, о котором я не берусь предсказать, будет ли он поэт, уже иногда поэт... или еще поэт”1(щелкните мышкой для перехода на ссылку) .

Особенно пикантным будет выглядеть сопоставление этого текста с письмом Лемана, обращенным к Вячеславу Иванову еще в 1906 году, где много старший как по возрасту, так и по литературному опыту поэт предстает в роли потенциального ученика, наставляемого старшим по степеням духовного посвящения. Теперь, в конце 1908 года, Иванов всячески подчеркивает, что он-то и есть старший, а автор сопровожденной предисловием книги “неопытный слагатель” подражательных, несовершенных, робких стихов. Думается, что это связано не только со внутренним освобождением Иванова от попыток влиять на него, но и прежде всего с тем, что он сам осознал себя как посвященного, мгновенно ставшего после откровений А.Р. Минцловой (о чем см. в статье “Anna-Rudolph”) значительно выше того, кто пытался ранее так воздействовать на него.

В разных статьях нашей книги Леман-Дикс появляется неоднократно, но все время его пребывание в петербургской литературной среде обозначено пунктиром. Он то спутник своей кузины О.Н. Анненковой, то юный поэт, то помощник Минцловой. И далее он появляется в поле зрения литературоведов лишь эпизодически, хотя это, пожалуй, и не вполне справедливо. Мы не можем сейчас претендовать на то, чтобы создать сколько-нибудь полный его портрет, но хотя бы некоторые черты биографии отметим.

В письме 1921 г. он рассказывал: “...дружба моя с Блоком и Белым не на литературной подкладке. Ведь Диксом я был случайно, и он для меня как-то несущественный эпизод, внутренне неценный. Антропософия, с одной стороны, с другой же др[евний] Восток, точнее гебраизм, вот то, что было всегда и всегда остается, и это настоящее...” 2 Но как бы то ни было, его связи с литературой оставались все время достаточно активными. Не говоря уж о 1906 годе, когда его имя постоянно встречаем в переписке и дневниках современников, он и в более позднее время стремится к контактам с литераторами и к собственным публикациям. Так, в 1907 году Блок сообщает матери: “Вчера был Леман мы с ним говорили часа три. Он очень серьезен, интересен и совершенно не соответствует своему виду”3. В 1909 году Леман стал активным участником задуманной и осуществленной его близким приятелем М.Л. Гофманом “Книги о русских поэтах последнего десятилетия”, где написал очерки о Бальмонте, Волошине и Кузмине (с двумя последними он был близко знаком4). В 1911-м сотрудничает как прозаик в оккультическом журнале “Изида” (о чем см. выше); в 1912 выпускает книгу о Чурленисе, несколько позже постоянно сотрудничает с бывшей Черубиной де Габриак Е.И. Васильевой (Дмитриевой). Изданная в 1917 году книга с длинным названием: «Сен-Мартен, неизвестный философ как ученик дома Мартинеца де Пасквалис: Опыт характеристики первого периода его творчества и его первого произведения “О Заблуждениях и Истине”» носила посвящение: “Е.И.В. эту книгу, над которой мы вместе работали и где столь многое близко, с радостью и любовью посвящаю. Б. Леман”. Когда в 1918 г. Леман был вынужден уехать на юг России, он, как и Васильева, оказался в Екатеринодаре, что должно было сблизить их еще более. И действительно, по возвращении в Петроград они продолжают вести серьезную антропософскую работу, возглавляя отдельные ложи5. Между прочим, оккультные темы были среди его разговоров с Блоком, активных весной и летом 1918 года6.

Книга о Сен-Мартене представляется серьезным исследованием, демонстрирующим глубокие знания как мистической философии, так и специфических проблем французской истории, и ее нельзя не считать одним из литературных опытов Лемана (теперь в этой своей ипостаси).
То, что нынешнему наблюдателю представляется игрой псевдонимов, для многих авторов начала века значило гораздо большее. Многим памятно, как вынужден был Ходасевич бороться с буквальным раздвоением личности у своего друга Муни, воплотившегося в автора по имени Александр Беклемишев, но там могла помочь литературная игра. Здесь же, в случаях, обостренных не просто неопределенно-мистическим умонастроением, но замешенных на серьезно и ответственно переживаемых оккультных теориях, применение псевдонима могло ломать человеческую жизнь. Так, в “Автобиографии” Е.И. Васильевой две Черубины и Елизавета рассматриваются как отдельные личности, живущие собственной жизнью: “В нашей стране я очень, очень люблю русское, и все в себе таким чувствую, несмотря на то, что от Запада так много брала, несмотря на то, что я Черубина. Все пока... Все покров... Я стану Елизаветой. Между Черубиной 1909-1910 годов и ею же с 1915 года и дальше лежит очень резкая грань. Даже не знаю одна она и та же, или уже та умерла. Но не бросаю этого имени, потому что чувствую еще в душе преемственность и, не приемля ни прежней, ни настоящей Черубины, взыскую грядущей”7 и так далее. В случае с Диксом, видимо, расставание происходило проще, но и в Борисе Лемане другой человек так же часто оживал, чтобы войти в литературу со своими пристрастиями и принципами мироощущения.

Для предоставления именно этого двойного человека мы публикуем ряд документов, относящихся как к первым годам его вступления в литературу, так и совсем поздние стихи и письма. Они демонстрируют разнообразные лики одного человека, выступающего в ролях то робкого начинающего поэта, то декларативно резкого (видимо, от внутренней неуверенности) оккультного наставника, то успокоенного и уверенного в своей силе консультанта, то поэта с небольшим, но собственным голосом, перелагающего в стихи представления об эзотерической природе окружающего нас мира.

1.

Письмо к В.И. Иванову8

Не удивляйся тому, что я сказал тебе:
должно всем родиться свыше.
От Иоанна гл. 3. 7.

К. Бальмонт, т. 1, 130, XIV9.

Вы удивлены, что я пишу Вам, незнакомому мне человеку. Я знаю это. Больше, я произвел на Вас неприятное впечатление, что бесспорно придаст известный колорит Вашему удивлению. Но пока отбросьте все это, забудьте обыкновенные мерки, кот<.орые.> применяются к человеческим отношениям, и если, дочитав это письмо, Ваш внутренний голос не скажет Вам ничего, если это письмо дойдет лишь до Вашего рассудка, сожгите его и не вспоминайте об нем более.
Почему я написал его?! Единств<.енное.>, что я могу ответить Вам. Я должен был сделать это, т.к. я убежден, что Вы поймете его и поймете меня. Если я ошибаюсь, повторяю, сожгите его и не будем больше вспоминать всего этого.
Почему я пишу так, почему я говорю именно так, если Вы поймете, то все объяснения излишни, если же не почувствуете, то объяснения бесцельны.

___________

Знаете ли Вы себя? Знаете ли, откуда и зачем забросил Вас к нам тот Рок древних, то Primo Motore Леонардо да Винчи? М<.ожет.> б<.ыть.>, отчасти знаете, но вряд ли вполне. Вряд ли Вы сознали это до мелочей, до возможности критически отнестись к себе и своему я. Слушайте же, и, м<.ожет.> б<.ыть.>, это даст Вам возможность сознать многое или не даст ничего. Но это вряд ли.
Помните ли Вы странную зеленую планету, но постараюсь писать яснее.
Яркий зеленоватый свет, яркая коричневая с зеленоватым окраска животных и растений, глубокий мрак подземных ходов, где живут странные существа с большими зелеными глазами, круглым маленьким черепом и длинными конечностями...
Монотонные, гортанные звуки, состоящие из одних гласных, гаснущие под сводами пещеры.
Обрывки мыслей угрюмых и важных и унылое беззаботное существование.
Вряд ли Вы помните все это. Вы давно, о как давно ушли оттуда. Вы совершили что-то. Что это, я не знаю. Вы были сильны там и могли сделать слишком многое, и Вы сделали уже слишком много. Вы долго искупали то, что сделали, где, как, не знаю. Я видел лишь следы этого искупления.
Теперь Вы у нас и здесь. Вы получили то, чего не знали там, что всецело захватило Вас, что исполнило Вас удивлением и восторгом и чему Вы покорились. Это новое, эта до сих пор неизвестная Вам мировая ценность у нас назыв<.ается.> Любовью, простое маленькое слово. Теперь поймите главное. Она дана Вам как новое, как неизвестное. Вы должны довести ее в себе до конца, претворить ее, пройти через оценку этой новой ступени психических переживаний. И только Вы.
Что Вам за дело до других. Одни из них выше Вас, другие ниже, третьи равны, не все ли равно. Помните, что за Вами следят и что Вы, не доведя своей задачи до конца, принуждены будете лишь на время отсрочить ее разрешение. Лишь на время. К чему же ведет сознательное бегство из жизни или же подчинение ей, создавая из нее торжествующую бессмыслицу? Вы должны взять себя в руки и довести свою работу до конца. Вам это необходимо. Это лишь ступень. Я знаю, Вас временами пугают окружающие, поскольку Вы чувствуете их розность и Вас страшит их отношение к тому новому для Вас чувству и Любви, кот<.орые.> Вам часто удается увидеть, вернее, почувствовать. Иногда, м<.ожет.> б<.ыть.>, Вам кажется, что все вдруг переменится и внезапно пропадет, как сон. Бойтесь, бойтесь всего более этих минут. В своем страшном бессилии они таят непонятную силу и, понемногу овладевая, они становятся властелинами.
Я видел Вас сегодня и видел Ваше отношение к окружающему. Странный, давящий сон, внезапно ставший действительностью. Вот чем явилась для Вас жизнь, и если бы не это новое чувство, точнее, эта новая форма уже известного Вам переживания все было бы еще тяжелее, еще грубее. Даже не грубее это неверно, нет, обширнее. Та маленькая земная жизнь раньше была проще и не так сложна и поэтому-то так много вещей, кот<.орые.> пугают Вас, сначала своей странностью, а затем кажутся Вам непреодолимыми благодаря совпадению с другими и другими идеями, чувствами и положениями.
Что делать. В разной степени, но все мы заключены в ту же сферу, в тот же роковой круг, где все можем решить лишь мы сами и только мы сами.
Сознайте себя как известный центр и работайте, разрушайте постепенно это кольцо путем интуитивной оценки всего, что встречается.
Не давайте жизни победить Вас и помните, что хотя бы Вы 100 раз самовольно разрушали эту замкнутость, разрушая тем или иным способом тело, как оболочку Вашей сущности, это все лишь заставит Вас вновь и вновь приходить опять к тому же и лишь затрудняет Ваше отношение к окружающему, создавая целый ряд душащих воспоминаний.
Взгляните внутрь себя и вспомните все, что Вам удастся. И тогда сознательно идите вперед, подвергая всю психику критической оценке сознания.
И Вы увидите, что с каждым шагом вокруг становится светлее и что Вам все яснее и яснее Ваши настоящие желания, Ваша подсознательная жизнь и через нее все окружающие, вся эта, сложная, пугающая действительность становится все более и более стройной системой фактов.
Знайте, что Вы никогда не узнаете и не обратите внимание на идею, кот<.орую.> Вам еще рано знать, на переживание, к которому Вы не подготовлены, и что все это тревожит Вас, Вы должны разрешить и разрешите.
Таки скверно, что Вы так сильно струсили и что многое внутри Вас Вам неизвестно. М<.ожет.> б<.ыть.>, это письмо поможет Вам разобраться в самом себе и дать отпор тому, что всегда готово заставить Вас отступить на время и сделаться рабом других идей, пережить опять темное время искупления, о кот<ором> Вы, очевидно, забыли и кот<.орое.> я не могу узнать, п<.отому.> ч<.то.> никогда там, где были Вы в это время, не был.
Еще раз напоминаю предисловие к этому письму.

Б. Дикс

S.P.B.
6.VII
MCMVI

2

Из стихотворений ранних лет10

* * *

А.Р. Минцловой

Лучи мистических прозрений,
Их синий свет во мгле гробниц,
Где ты на темные ступени,
Припав к земле, склонилась ниц.

Огни лампад дрожат во мраке,
И лица темные богов,
И мудрых слов немые знаки
Хранят безмолвие веков.

Припав к подножью саркофага,
Ты шепчешь радостный обет,
И слов твоих живая влага
Струит ко мне печальный свет.

Но скорбь твоя мне непонятна,
Я сплю в оковах темноты
И тихо жду, когда обратно
Опять к живым вернешься ты.

* * *

О.Н. А<.нненковой.>

Как в тихом озере, в душе отражено
Все, что мы видели, еще себя не зная,
Все то, что было нам изведать суждено,
Всю жизнь идя вперед к дверям далеким Рая.

И много смутных тайн ее скрывает дно,
И только иногда, в туманах снов блуждая,
Мы видим призраки, забытые давно,
И снова верим им, надеясь и страдая.

Как в сумраке пещер, разбуженное смехом,
Безмолвье сонное нам вторит грозным эхом,
Внезапным хохотом, родившимся в тиши,

Так в нас пустой намек, не стоящий вниманья,
Вдруг странно зазвучит, будя воспоминанья,
Встающие со дна встревоженной души.

* * *

Дорогому Учителю
Вячеславу Иванову

О, Диониса жрец, скажи, какою силой
Ты к жизни вновь призвал былую красоту,
От нас давно во тьме сокрытую могилой?

Чтоб снова воскресить угасшую мечту
Дионисийских игр, где юная менада,
Под шкурой барсовой укрывши наготу,

И с тирсом пламенным, в венке из винограда,
Икарию, что дан был богом за ночлег,
Как дар, в котором спят веселье и отрада,

В толпе нагих подруг то замедляет бег,
То снова яростно стремится... И услада
Пэана звучного, как волны пенных рек,

Чьей мощной силою разрушена преграда,
Стремят безудержно могучую волну
В немолчном грохоте и пене водопада.

Скажи, откуда взял ты звучную струну
Для лиры сладостной, сопутницы Орфея,
Когда он плыл, стремясь к заветному Руну?

И муза снов твоих не нежная ль Психея,
Избравшая тебя для помыслов своих,
И не она ль тебе, крылами тихо рея,

Поведала красу мечтаний золотых,
Которую ты нам, как дивную усладу,
Отдал, сковав слова в звенящий медью стих

И снова воскресил умершую Элладу!

3

Из писем к Андрею Белому11

1

Многоуважаемый

                          Борис Николаевич

заходил сегодня к Вам, так как надеялся выяснить некоторые детали программы “вечера современной Музыки и Литературы”, участвовать на котором Вы были добры согласиться12.

Очень сожалею, что не удалось увидеть Вас, и, надеюсь, Вас не затруднит назначить мне, когда я мог бы увидать Вас и выяснить интересующие меня вопросы.

Прошу извинить меня за беспокойство.
Уважающий Вас
                         Б. Леман.

S.P.B.
5.III.
MCMVI

 

2

Многоуважаемый Борис Николаевич
Мне так жаль, что не удалось Вас видеть. Я так благодарен Вам за желание участвовать на вечере. Относительно программы я хотел бы спросить Вас, должен ли я сообщить Вам всю программу вечера, когда она выяснится, и Вы, сообразуясь с ней, выберете те вещи, кот<.орыми.> Вы подарите нас, или же это не имеет значения?!

Мне кажется, что совершенно незачем создавать общность программы, т.к. чем шире будут ее рамки — тем лучше. Единств<.енным.> условием, кот<орым> можно было бы, по моему мнению, руководиться, является обязательное отсутствие стихов на современные события, т.к. политические стихотворения разрушат строго художеств<енный> колорит вечера той публицистической ноткой, которая почти всегда звучит даже в лучших из них.

В остальном же чем разнообразнее и полнее будет содержание вечера, тем лучше, т.к. тогда он даст тем более полную картину совр<.еменной.> литературы.

Простите, Борис Николаевич, но у меня есть к Вам несколько просьб. Мне, оправдываюсь заранее, очень совестно беспокоить Вас, и я всецело надеюсь на Вашу снисходительность. Вы, наверное, часто видите людей, власть имущих в редакции “Золотого Руна”, — может быть, Вас не затруднит сообщить мне, не собираются ли они дать в одном из №№ репродукцию Вашего портрета, напис<.анного.> Бакстом, кот<.орый.> теперь составл<.яет.> одно из лучших полотен Выставки Мира Искусства13.

Мне почему-то странно близок этот портрет. И мне кажется, что Баксту удалось уловить Вас таким, каким Вы являетесь в “Золоте в Лазури”. Может быть, это слишком субъективно и узко — но мне представляется, что именно благодаря этому Ваш портрет и произвел на меня такое странное впечатление. Я долго сидел перед ним, и этот рой ощущений заставил меня написать стихотворение. Я никогда раньше не писал стихов14, не знаю, но что-то толкает меня написать его Вам. Зачем?! Не знаю, но мне так хочется, чтобы Вы прочли его. Мне очень и очень совестно, но мне кажется — Вы поймете меня...

Портрету Б.Н. Бугаева

В этом лице роковые признанья,
Тайна, которая жутко знакома.
Видишь, неясно сквозят очертанья
Хитрой усмешки лукавого гнома.

Ждешь, что внезапно совьется завеса,
Встанут виденья забытых сказаний...
Душу влечет в тайны темного леса,
В пропасти, в жуткий мираж колдований.

Вдруг вспоминаешь забытое снова,
Веришь в далекие тайны природы,
В силу и мощь заповедного слова,
В тайны, что скрыли ушедшие годы.

Скрылись виденья... И снова неясно,
Чудится смех позабытый, далекий
В этих чертах...И упорно, и страстно
Ловишь в них чуждые людям намеки.

Вот почему мне так хотелось бы, чтобы “Золотое Руно” дало репродукцию Вашего портрета15.
Но у меня еще одна просьба. Если Вас не затруднит, вернее, если Вы не истощили Вашу снисходительность, которой я пользуюсь в таких размерах, то, м<.ожет.> б<.ыть.>, Вы пришлете мне то очаровательное стихотворение “Поповна”, которое Вы читали у Вячеслава Ивановича16.
Надеюсь, что Вы простите меня, но мне как-то все же совестно — ведь мы почти незнакомы. Но не буду оправдываться.
Преданный Вам
                        Б. Леман

S.P.B.
12.III
MCMVI

3

Многоуважаемый Борис Николаевич Не знаю, как мне благодарить Вас за стихотворение. Мне очень трудно сказать что-либо о Вашем втором портрете по той причине, что я его не видел. Жду с нетерпением “Руна”, т.к. мне хочется увидеть его там17.
Относительно программы я думаю, что смогу прислать ее Вам к 1-му Апреля или на несколько дней позже.
Возникли маленькие неприятности с музыкальной частью Вечера, т.к. Нурок18 уезжает за границу.
Но это на днях все уладится, п<.отому.> ч<.то.> Ив<.ан.> Вас<.ильевич.> Покровский взялся за это дело, а с его помощью я надеюсь преодолеть все эти камни преткновения.
Приблизительно намечается число, а именно 13/IV, но все еще может измениться, хотя и не сильно, т.к. все же Вечер пойдет в десятых числах Апреля. К 1-му это, конечно, уже все выяснится, и я извещу Вас.
Я так благодарен Вам за сочувствие этому предприятию, и оно сильно поднимает во мне уверенность. Единств<.енный.>, кто не хочет до сих пор дать определенное согласие, — это Ал. Ал. Блок, но я надеюсь, что в конце концов он не пойдет против течения и будет читать19.
Вчера, 18-го, был у Г.И. Чулкова и видел корректуру “Факелов”20. Г.И. надеется, что сборник выйдет на будущей неделе, т.е. числа 27— 29, если, чего он сильно боится, его не конфискуют еще в типографии, а этого, я уверен, не будет, т.к. Г.И. слишком уже мрачно смотрит на эти вещи.
Еще раз позволю себе благодарить Вас за стихотворение и извиняюсь за длинное письмо.
Готовый к услугам
                           Б. Леман

S.P.B,
19. III
MCMVI

4

Многоуважаемый Борис Николаевич
не могу пока прислать Вам хотя бы наброска программы, т.к. все уверяют меня, что еще не знают, что именно будут читать и что еще успеют это сообщить до 13-го, когда назначен вечер.
Пока знаю только, что Ремизов хочет прочесть отрывок из своего нового романа “Часы” и “Кикимору” (“Сев<.ерные.> Цв<.еты.>” <.19.>05). О. Дымов — “Погром” (“Солнцеворот”), Городецкий — “Постройка Идола”, “Ярила”, “Весна”, Как видите, немного21.
Относительно Ваших “Арабесок”22 могу сказать, что, конечно, это будет очень интересно, и лишь прибавлю, что, наверно, кроме них Вы прочтете и несколько стихотворений. Но так как Вы скоро приедете в Петербург — то я надеюсь, что увижу Вас и мы переговорим обо всем.
Между прочим, спешу сообщить, что “Факелы” вышли и опасения Г.И. Чулкова оказались неосновательными.
Надеюсь скоро увидеть Вас лично.
Готовый к услугам
                            Б.Леман

S.P.B.
31.III
MCMVI

5

Многоуважаемый Борис Николаевич, простите, пожалуйста, что я беспокою Вас. Леля23 просит меня передать Вам, что она была бы крайне обязана Вам, если бы Вы замолвили словечко Полякову24 о ее желании участвовать в библиографическом отделе “Весов”, она просит, чтобы редакция назначила ей книгу, о которой она могла бы написать рецензию, по философии, истории, поэзии или беллетристике — все равно. Надеюсь, что не затрудняю Вас своей, вернее, Лелиной просьбой, но ведь Вы очень всемогущи в редакции “Весов”, что и дает мне некоторую уверенность, что я не затрудню Вас этой просьбой.
Теперь уже от себя. Я написал небольшое стихотворение, кот<.орое.> имел дерзость посвятить Вам. Хочу послать его в “Весы” или “Руно” и надеюсь, что Вы не будете иметь что-ниб<.удь.> против этого.
Привожу ориг<.инал.> стихотв<.орения.>.

Андр. Белому

В тишине полуночи пришли и глядят,
Обступили и шепчут, смеются в углу.
Руки тянутся, красные глазки горят,
И куда-то зовут, в неизвестность манят,
И кровавые очи сверкают сквозь мглу.

С каждым мигом все громче их смех в тишине,
Наплывают все ближе неясным кольцом.
Вижу, руки их жадно стремятся ко мне,
А за ними темнеет, прижавшись к стене,
Кто-то с бархатно-черным лицом.

Помню ночь, как впервые я их увидал.
Ветер выл. Мы сидели во тьме вкруг стола,
Исполняя проклятый ночной ритуал:
Мы сплели наши руки, и каждый узнал,
Как могуча их темная сила была.

О, как крепко сплетенье испуганных рук!
Помню стоны и треск, яркий, призрачный свет.
О, как страшен наш общий, безумный испуг,
Мы замкнули себя в очарованный круг,
Из которого вольного выхода нет.

И в мерцаньи кровавых, зловещих огней
Мы их видим так близко, пришедших на зов...
О, как искрится пламя их жадных очей,
И как страшен тот сумрак безликих теней
Для сорвавших Изиды запретный покров.

              Б. Дикс

Не смею далее затруднять Вас своим писаньем.

Ваш Б. Леман.

S.P.B.
11.V.
MCMVI

6

Петербург,
18/5 марта 1918

(14) Дорогой Борис Николаевич
спасибо большое Вам за письмо, которое Вы послали мне с П.Н. Васильевым25. Я никогда не сомневался в Вашем добром отношении к нам, петербуржцам. Жаль, что Вы не рассказали в письме тех мотивов, которые, как Вы пишете, привели вас, “дорнахцев”, т.е. Марг<.ариту.> Вас<.ильевну.>, Ал<.ексея.> Серг<.еевича.>, Тр<.ифона.> Георг<.иевича.> 26 и Вас к выводу необходимости для московской раб<.очей.> гр<.уппы.> Вл. Соловьева “быть Русск<.им.> Антр<.опософским.> О<.бщест.>вом”27. Очень хотелось бы, конечно, узнать их, что именно, как Вы упоминаете вскользь, из Вашего дорнахского опыта привело Вас к этому решению. Надеюсь, что как-нибудь при свидании Вы поделитесь этим со мной, за что буду так благодарен.
Конечно, мы нисколько не против такого или иного наименования, это Вы знаете, ведь в уставе Антр<.опософского.> О<.бщест.>ва достаточно ясно указано, что каждая раб<.очая.> группа вольна в своей жизни руководиться своим собственным уставом. От души желаю всем москвичам успеха в их работе и надеюсь, что, как это было и раньше, Доктор и Антропософия будут объединять нас всех воедино. Хотелось бы только указать, что Вы, милый Борис Николаевич, ошибаетесь, приписывая нам, петербуржцам, известную нескромность: мы надеемся, что не тот, доставивший нам всем так много радости вечер, когда Вы говорили нам о Дорнахе, и не последующий разговор со мною создали в Вас это мнение. Вы пишете: «события жизни Межд<.ународного.> О<.бщест.>ва в каком-то смысле научили нас скромности — “быть тем, что мы есть”» (курсив Ваш). Но ведь, Борис Николаевич: в разговоре с Вами, как и в письмах к Б.П. Григорову28 я указывал именно на то, что мы, петербуржцы, всегда держались мнения, что мы de facto являемся лишь раб<очей> гр<уппой> “Бенедиктуса”29 и что лишь в силу чисто полицейской необходимости — как об этом и говорилось в свое время в Hifors’e — легализованы под соусом “Р<.усского.> А<.нтропософского.> О<.бщест.>ва”. Таким образом, мы со всей скромностью стараемся “быть тем, что мы есть” — т.е. раб<.очей.> группой “Бенедиктуса”, и не желая и не думая претендовать на какую-либо всероссийскость, мыслим себя лишь одной из многочисленных ячеек А<.нтропософского.> О<.бщест.>ва, что, раскинутые по разным странам, едины в своем устремлении к Доктору как к своему единому центру. И здесь мы мыслим себя не большим, чем лишь одним из малых прутьев в единой вязанке, переломить которую оказалось невозможным для силача в известной сказке. Ни на что большее, верьте мне и нам, мы не претендуем, а тем более не претендуем на какую-либо критику той формы, которую избрала Ваша московская группа.
Я очень рад, милый Борис Николаевич, что мой кабб<.алистический.> очерк о Моисее Вам понравился30. Очень бы хотелось мне узнать, что скажете Вы о “Химере” Белоцветова31; в ней, как мне кажется, есть многое, что дало ему знакомство с Вами и Вашими вещами.
Думаете ли Вы как-нибудь собраться в Петербург? Надеюсь, что да, и надеюсь, что скоро.
Передайте мой большой привет Марг<.арите.> Вас<.ильевне.>, Тр<.ифону.> Г<.еоргиевичу.> и Ал<.ексею.> Серг<.еевичу.> и позвольте еще раз поблагодарить Вас от своего имени и от имени всех наших членов за Ваши добрые пожелания нам успешно продолжать нашу работу.
                                     Искренне Ваш Б. Леман

4

Письма к М.А. Волошину32

1

Пишу Вам, потому что не успел сказать, слишком много нового и важного для меня дала эта встреча с Вами. Во многом мне еще нужно разобраться и многое еще нужно понять.
Вообще же у меня к Вам две просьбы, которых я не могу не сказать, т.к. лишь тогда успокоюсь. Одну из них я, собственно, даже хотел сообщить Вам сегодня, но не успел, а другая результат того ощущения, кот<.орое.> явилось после сегодняшнего разговора.
Вы принадлежите для меня к немногим людям, кот<орых> я иногда должен видеть, хотя бы всего несколько мгновений, т.к. лишь этим могу успокоить и прояснить те волнения психич<.еских.> переживаний, кот<.орые.> иногда так для меня мучительны. Все приходит вовремя, и действ<.ительно.>, Вы пришли как раз когда у меня явились какие-то новые осложнения, кот<.орые.> не могли быть успокоены ни одним из моих прежних докторов. Я беру этот термин, конечно, в переносном смысле.
И вот я прошу позволить мне приходить иногда к Вам, когда у меня явится необходимость именно в Вашем присутствии.
Иногда мне так необходимо это, хотя бы на мгновение, необходимо лишь почувствовать Вас.
Я не могу еще говорить вполне, т.к. не понял пока, от чего именно избавляет меня Ваше присутствие. Не знаю.
Это первая просьба. Вторая я не могу, чтобы Вы звали меня иначе как по имени, мне почему-то это больно. Мне очень совестно, но я так хотел, чтобы Вы звали меня так. Слышать иное у Вас мне невыразимо тяжело, почему не могу определить.
М<.ожет.> б<.ыть.>, что-ниб<.удь.> скажет стихотворение, кот<.орое.> я только что написал.

В полумраке, так чутко застывшем,
Охватившем молчанием нас,
Я ловил тихий свет ваших глаз
В бледном сумраке, тихо скользившем.
Этот призрачный, тающий свет
С тихой лаской касался меня,
И душа задрожала в ответ
И проснулась, созвучно звеня.

В вашем голосе чудилась тайна далекая
И слова создавали мечту,
Сочетаясь, сплетали мечту.
И темнела душа, словно море глубокое,
Перейдя за немую черту.

И неясные смутно текли очертания
Непонятно знакомый узор,
Как дрожащий, неверный узор.
И я видел на древней стене изваяния
И песков необъятный простор.

Переходы, где темные тени, неверные,
Припадают вдоль каменных стен,
Замирают вдоль тягостных стен.
И я слышал шаги однозвучные, мерные,
Заключенные в каменный плен.

Вот лампад извивается, тянется линия.
Темный лик утопает в огне,
И сверкает, и тает в огне.
И молюсь непонятно знакомой богине я,
И ваш голос вновь слышится мне.

И в душе моей темная тайна вскрывается.
Вижу звезды дрожат над волной,
Отраженные сонной волной...
Но внезапно узор, словно цепь, распадается,
Обрывается тонкой струной.

Снова вижу я ваше лицо.
Тихий свет вдруг померк и погас.
Разомкнулось, распалось кольцо.
Я не вижу ласкающих глаз.

Вы молчите. Темно. За окном
Фонари сторожат темноту,
Убегают туда, в пустоту
Длинных улиц, окутанных сном. 33

Посылаю так, как написал, ничего не исправляя и не изменяя. Собственно, пожалуй, мне теперь немного совестно, что заставил Вас читать скверные стихи. Не буду больше утомлять Вас подобным писанием, ибо оно уже достаточно длинно.
Мой поклон Маргарите Васильевне.
                                                   Ваш Борис.

S.P.B.
25.X.
MCMVI

2

Дорогой Максимилиан Александрович, благодаря Вам все время чувствую себя прекрасно и весь полон каким-то тихим и радостным молчанием, за которым скрывается что-то светлое, что не знаю, но оно все ближе и ближе подступает, и минутами так хочется, чтобы наконец оно выявилось.
По временам до боли хочется писать, но и это не принимает никакой видимой формы, и я как-то радостно-тупо бездельничаю.
Мне так хочется слышать дальше начатую мне драму, и в ней так много, что пока я теряюсь, м<.ожет.> б<.ыть.>, потому, что не знаю, до конца не могу понять всей мысли автора34.
Когда бы я мог надеться услышать дальше? Леля просит меня взять ее к Вам в Воскресенье 5/XI, и я думаю, Вы позволите забежать к Вам в этот день в надежде не помешать и застать дома.
Кроме всего вышеприведенного, у меня к Вам большая просьба. Я написал на днях скверный сонет и имею дерзость просить Вас ходатайствовать перед Маргаритой Васильевной о разрешении, буде она позволит, предать оный тиснению, прибавить сверху “посвящается etc.”. Мне так бы хотелось этого, т.к. теперь имя Botticelli для меня связано с именем Маргариты Васильевны, которая так ярко напомнила мне этого “певца грез”, единственного, который мог изобразить ни для кого не достижимый тип Venera Urania, который потом, как отражение, светится в его мадоннах <...>35.
После этого мне уже совестно, т.к. хотя сейчас эта вещь мне и нравится, но, м<.ожет.> б<.ыть.>, это потому, что я недавно ее написал.
                                                                     Ваш Борис.

S.P.B.
3.XI.
MCMVI

3

Открытка
S.P.B. 1.XI.09

Получил Вашу записку, дорогой Максимилиан Александрович, и раскаялся в своих прегрешениях, что так долго не писал Вам и не поблагодарил за Corona Astralis36, кот<.орую.> я получил. Спасибо за нее.
Маргарита Васильевна приедет, по всей вероятности, во вторник утром, я передам ей относительно комнаты Елены Оттобальдовны37. Она (Марг<.арита.> Вас<.ильевна.>) хотела приехать поездом № 8, приход<.ящим.> в 8.30 утра. Не беспокойтесь, я встречу ее, завезу к нам, накормлю, а затем устрою, что она решит.
Очень бы хотелось мне увидать Вас, б<.ыть.> м<.ожет.>, соберетесь ко мне, я видим ежедневно, кроме понедельников и четвергов, от 11 1/2 вечера, сам же, при всем моем желании, боюсь наобещать, трудно мне выбраться.
О многом хотелось бы поговорить с Вами. Ну, пока всего лучшего.
                                                                                                Ваш Б. Леман.
P.S. А первый № “Аполлона” дрянь, и даже Ваши стихи бессильны искупить всю тоску “Капитанов”, Анненск<.ого.>, etc., etc. 38.

4

Закрытка

Тяжело Вам, бедному. Ел<.изавета.> Ив<.ановна.> написала мне, что она сказала Вам39.
Трудно ей сейчас. Все переоценивается в ней, все устанавливается по-новому.
Не бойтесь этого. То, что верное и настоящее, не может исчезнуть, как не может остаться то, что было ложным. А в ваши отношения вошло много неверного, Вы это знаете, и поэтому они не могли остаться в той самой форме, как были, они должны перегореть, очиститься от всего ненужного, чтобы осталось лишь то, что может быть в ней теперь, когда она найдет себя.
У Вас с ней есть очень тяжелая и больная черта трагичность. Не надо этого, будьте здесь просты и ищите в этом верного и простого.
Помогите друг другу. Оба вы ищете себя, и не мучьте друг друга ненужными страхами. А до сих пор Вы и она так любили делать это.
Напишите мне, как Вы, что у Вас там и как все это видится Вами.
Я очень верю, что Ваше отношение к Е.И. настоящее, но как от многого ему надо очиститься, как много Вы должны найти и много уничтожить в себе раньше, чем выявится это.
Ведь настоящее требует настоящего, и, идя к нему, приходится искупать то, что было сделано неверного.
Только надо уметь верить в это настоящее и идти к нему, несмотря на все препятствия.
Идите же, как идет она, и помогите друг другу, веря, что в конце найдете то, что чуждо всего ложного, что бесконечно светло и радостно что истинно.
Не делайте того, что делали до сих пор: считая это верным и истинным и в то же время боясь, что оно может исчезнуть от всякого пустяка. Ведь если оно истинно оно в Вас самих, в Вашей сущности, и выявится неизбежно вместе с ней и не может уйти никуда, но может закрыться, заваленное ложным.
Не бойтесь же, ищите себя, и, найдя себя, найдете и это.
Она делает это, и надо помочь ей. Раньше она не сказала бы Вам этого, боясь... etc. И я радуюсь этой честности, не побоявшейся перейти через боль, чтобы выявить верное.
Верьте друг в друга и ищите, не боясь ничего, чем больше расплат тем скорее движение к Свету.
Хочется помочь Вам, взять Вас за руку, но так трудно это в словах и трудно теперь, когда главное Вы должны сделать это сами.
Напишите мне.
Верю в Вас, Вы знаете это, иначе не говорил бы Вам тех неприятных вещей, что делал здесь.
           Господь с Вами. Б.А.

.S.P.B.
28.III.910.

5

Получил я Ваше письмо, как раньше получил два, и книгу. Спасибо за них и за “Солнце”40, Вы знаете, что оно мне очень нравится. Я все собирался написать Вам и все как-то не мог собраться сделать это, даже с праздником не поздравил Вас, и так, хоть поздно, Христос Воскресе!
Все, что пишете, меня радует, и я много жду от Вас, но сейчас, мне кажется, еще нужно Вам молчание. Надо Вам научиться говорить свое, а не чужое через себя. А найти это можно лишь в глубокой тиши. Я рад и благодарен Вам, что подошли ко мне, но сейчас не могу много помочь Вам, надо еще подождать. Вы глубоко правы, что Вам “нет иных путей”, но если этот путь, который Вы ищете, кажется Вам приобретением новых знаний это неверно. Нет. Для этого надо найти старое знание и главным знание себя, а для этого долго искать в себе молча и совсем откинуть все, что так мешало Вам внешне.
Я не совсем понимаю Вашу фразу: “Во мне есть знания, кот<.орые.> не дают мне идти просто, как я искал”. Мне кажется, что за знания Вы еще принимаете отзвуки, а не сущность, не настоящее свое. Я поясню это так. Положим, я знаю глубоко в себе из прошлого и для себя бессознательно, что есть четыре основных стихии, 4 силы чувственного мира. И вот я читаю об этих 4-х стихиях где-нибудь, и во мне вырастает отзвук, дающий мне уверенность, что это верно. Но отсюда мне начинает казаться, что верно именно то, что я прочел, и я так это и принимаю, но здесь наступает ненужное, кот<.орое.> вносится теми мелкими чертами или всей постановкой вещи, кот<.орую.> я принял у другого под этим чужим углом зрения. Принял п<.отому.>, ч<.то.> во мне прозвучала уверенность, что это так. И надо открыть этот отзвук полнее, чтобы он стал понятным стал знанием своим, и тогда он будет верным, и Вы сможете применить его, п<.отому.> ч<.то.> оно будет действительно Ваше. И тогда можно снова перечесть то, что казалось Вам приемлемым и верным, т.к. теперь Вы будете знать, что там верно и что неверно для Вас, и, б<.ыть.> м<.ожет.>, верным<.и.> окажутся лишь два слова “4 стихии”. Поняли ли Вы меня и поняли ли, что тогда “ясно”, и что с “первыми элементами” несоединимы именно эти чужие добавления, чужие выводы.
Еще Вы пишете: “Теперь я твердо знаю свой долг и направление”. Так нельзя. Мне надо, чтобы Вы сказали, как Вы видите, иначе очень трудно говорить.
Вы говорите “совета и руководительства”, но я могу принять лишь первое, для второго же надо иметь многое, о чем я едва могу мечтать сейчас. Я могу лишь стараться помочь, советовать, как брат брату и только.
Поэтому прошу Вас сказать мне, что знаете, что видите, чего хотите Вы, чтобы нам вместе можно было разобраться, и верю, что Господь поможет нам найти нужное, увидеть волю Его.
Нашли ли Вы молчание? Нашли ли в молчании еще более молчаливое, более глубокое, и в этом нашли ли безмолвную уверенность?
Мне кажется, Вам еще нужно молчать. Но пишите мне пока, и не очень редко, лучше всего в ритмические промежутки, это много может выяснить, и Вам, и мне поможет. Не надо много, лучше чаще и возможно точнее, возможно по-своему, не стараясь быть понятным другому, а лишь выразить свое по-своему.
Пишете ли Ел.Ив.? Думаете ли писать ей? Ей хорошо. Она понемногу правда, очень понемногу оживает и научается верить в себя. Я доволен ею. Если Вы будете писать ей, то надо, чтобы это было свое, новое, тогда это может много помочь ей.
Это время благодаря внешним причинам я не видел ее так часто, как хотел бы, но она неск<.олько.> раз писала мне, и письма были хорошие. Она много одна, почти все одна, и, надеюсь, скоро совсем будет пройдено молчание. Внешне тоже много лучше, вид здоровый, голова почти не болит, и все остальное пришло в порядок. Она стала глубже, чище и светлее много, и скоро жду для нее радости найти себя самою.
Пока посылаю Вам это немногое. Еще мне кажется, что Евангелие, “Свет на Пути” и, б<.ыть.> м<.ожет.>, “Голос безмолвия” дадут Вам больше, чем “Познание сверхчув<.ственных.> миров”, где слишком много этих субъективных мелочей, лишь мешающих, внося в оценку чужое определение41.
Скажите, могли бы Вы достать и хотели бы перевести Fabre d’Olivet “La langue hebraique restituee”42. Думаю, что это было бы очень хорошо для Вас и могло бы много дать Вам, перевод же этой книги не оказался бы лишним, т.к. ее нет по-русски, а она очень хороша.
Ну, пока кончу это писание, пишите, жду Ваших писем.
Очень радуюсь я за Вас, верьте, что Господь поможет, как всегда помогает Он ищущим его <.так!.>.
Как у Вас там, и как Ваша матушка? Вы о ней ничего не сказали. Всего хорошего. Пишите.
             Б.А.

.S.P.B.
10.V.910.

6

.S.P.B.
21.V.910.

Меня глубоко тронула и была радостна та четкость и простота, которая появилась (для меня впервые) в Вашем последнем письме.
Я рад, что Вы поняли и, главное, приняли мои слова, и это дает мне надежду, что, быть может, я смогу помочь Вам так скоро и так полно, как того хочу.
Все, что Вы говорите, радует меня, и главным образом, тем, что в Ваших словах, в Ваших определениях я вижу настоящее искание Пути и вижу много указаний на хотя и медленное пока, но верное развитие внутренней работы, той ритмики, которая служит основой истинной дисциплины.
И верю, что Вы найдете ее.
Скоро ли? Но ведь на это нельзя ответить.
Вы пишете, что восставали против “теософии”, против “парниковой”, искусственной выгонки душ. Так многие понимают теософию, и благодаря этому в ней действительно есть это. И это глубоко неверно.
То, что приняло эту окраску в глазах не понявших ее сущность на самом деле, есть только психическая помощь.
Это лишь хранящиеся с глубокой древности методы помощи тем, кто знал и забыл. Почему забыл? Это другой вопрос, тем более сложный, что здесь мы встречаемся с кармой, каковое понятие имеет или очень простое, но весьма абстрактное значение, или же вполне конкретное (в каждом данном случае), но тогда бесконечно сложное и доступное очень немногим, становясь цепью тысячи и тысячи данных. Отсюда выросли методы оккультной помощи принятые многими теософами как возможность ускоренного самоусовершенствования. Последнее же, понимая его в истинном смысле, есть святость, т.е. понятие, включающее непременно непосредственную благость Божию, что исключает всякую возможность приставок “само...” etc.
Вы говорите о той инертности и аппатии <.так!.>, которая беспокоит и даже страшит Вас. Не знаю. Я не вижу здесь чего-либо недолжного. Это же должно быть пока, и в этом и рождается ритмичность.
Вы поймете это, когда увидите, что в период этой аппатии в глубине остается воспоминание о периоде света, и из этого воспоминания, из этой частицы света, унесенной в период ночи, возникнет звук, и, слушая его, а не слушать нельзя возникнет прикосновение безмолвной Радости в ночи, и из этой радости, из “Ты не оставил меня во тьме моей” родится познание в себе Света, и отсюда свое непосредственное знание тайны касания к радости слов Евангелия от Иоанна.I. 543. Об этом нельзя говорить, для этого нет слов, т.к. в этом все.
Относитесь к этим периодам спокойно и уверенно, ждите, когда они минуют Вас. Как Вы, не думая, знаете, что завтра утром взойдет солнце, так, не думая, знайте, что этот период окончится сменой светлой полосы и каждый раз во время этой ночи в душе рождается нечто новое.
Молитесь в это время, как молитесь всегда, но помните, что ночью молиться невольно глубже и радостнее, т.к. днем все вокруг славит Бога, и мы, молясь, сливаемся с этим, видим Бога во внешних проявлениях Его, а ночью мы слышим лишь молитву нашей души и одни молимся в тишине, опускаясь в глубину себя.
Больше не могу сейчас ничего сказать к этому.
Если хотите, прибавлю маленький совет. Вы живете среди природы? Во всяком случае, около нее. Попробуйте заняться для себя, немного, естествознанием, разведать44 каких-нибудь букашек, цветы, и на них понемногу проверяйте те законы, которые они Вам откроют, и здесь попробуйте ассоциировать факты, а не мысли, мысли будут лишь мостами между живыми фактами. Пусть у Вас будут любимцы, пусть их несложная, но не менее похожая и не менее таинственная жизнь будет заботить Вас. Быть может, это откроет Вам одну маленькую дверку к прикосновению к жизни других, к внешним фактам, к любви этих радостей и печалей, и пусть здесь не будет слов, это будет невольно, и в этом безмолвном угадывании желаний и забот Вы, б<.ыть.> м<.ожет.>, найдете начало иной, высшей близости.
Учитесь языку птиц, пчел, цветов, чтобы научиться понимать язык людей, а не те слова, которые считаются за “язык” того или другого народа.
Пусть Вас не беспокоит Ел.Ив., ей хорошо теперь, но пока Вы не найдете, Вы все равно не можете подойти к ней. Она спрашивает меня о Вас, и я ей говорю, но, как Вы, она тоже сейчас не может подойти к Вам, хотя и Вы, и она идете к Пути да поможет вам бог скорее найти его.
Фабра д’Оливе, если сможете, достаньте, если же я раньше Вас сделаю это, то пошлю Вам. Когда будете переводить его хорошенько почитайте Библию раньше, чем приметесь за его книгу, это много поможет Вам.
Когда получите это письмо, пишите мне: Финляндская жел. дор., ст. Мустамякки, имение Боткиной и т.д.
Я постараюсь отвечать на каждое Ваше письмо, но не знаю: дела складываются так, что, б<.ыть.> м<.ожет.>, иногда придется отвечать на два-три письма сразу. Конечно, если в письме будет что-нибудь важное для Вас, то, выделив это, отвечу на него сейчас же. Господь с Вами. Пишите.
                                     Б.А.

7

.Закрытка.

Спасибо за письмо и то, что радует меня. Я верю, что Вы найдете себя, так как вижу за Вами большую силу, кот<.орая.> ведет Вас.
Вы правы, протестуя против сокращающих дорогу тропинок у Безант она так их понимает, и это неверно. Но ускорение роста существует, и тот, кто хочет и может, может идти все скорее и скорее, но он все же неизбежно проходит всю дорогу, и здесь все в том, что единицы времени, собственно говоря, не существует, и нашей мы не можем измерять там, где в мгновение можно пережить неизмеримое. И в этом нет “теплицы”, т.к. это основано на законе Любви и Помощи, и ускоренно идя там, человек не уходит здесь и лишь ставится в условия помощи другим. “Гора” же у Безант весьма неудачна, давая неверное зрительное впечатление сокращения и ухода каким-то нелегальным обходом, какой-то, хочется сказать, протекцией.
Не думайте, что во время упадка “внимательности”, во время периодов внутренней работы Вы можете “пропустить самые важные страницы”, ведь челов<.ек.>, углубленный в себя и потому не видящий чего-либо находящегося перед ним, лишь не сознает, что он видит, и если это (то, что было перед ним в это время), если это важно, он вспомнит до мелочей это, т.к. это свяжется с той работой, кот<.орая.> идет в нем. Если же не свяжется, то, знач<.ит.>, неважно.
В Вас есть и сознано желание создать “внутр<.еннюю.> крепость”, остановиться и глядеть в жизнь внешнюю из этой крепости, выходя лишь для дела и когда знаешь, что нужно. Это так много, что все равно не скажешь, и это очень обрадовало меня.
Хорошо, что Вы будете читать д’Оливе, это очень много может дать Вам, и Вы сами сказали, что мое предположение верно, сказав: «Я чувствую решение этой антиномии Ветх<.ого.> и Нов<.ого.> Заветов “чти...” и “оставь...”». Надо знать Библию, надо пройти через Ветх<.ий.> Зав<.ет.>, чтобы прийти и принять Новый. Если челов<.ек.> уже прошел этот путь, он ищет иначе. Но тот, кто ищет, как Вы, еще выходит из Ветх<.ого.> Завета. То, что уже было пройдено Вами, встанет снова ясно и четко в интуитивных прозрениях и тем само поставит Вас на путь, подведя к вопросам, кот<.орые.> еще не были решены тогда. Но каждый должен хоть один день, хоть час пройти через Библию это слишком важно и необходимо, если нет прямого потустор<.оннего.> знания ее целиком. И так хорошо, что Вы стали заниматься этим.
“О подражании Христу” есть по-русски в переводе Победоносцева, изд<.ание.>, каж<.ется.>, 19013 гг., более старые переводы трудно достать, но у Победоносцева есть их перечень45. О Филоне сейчас не могу ничего сказать. Если хотите, то напишите брату Эстляндская губ., Силламяги, Петру Павлов<.ичу.> Леман. Это одно из мест, где можно наводить такие справки.
То, что Вы пишете о Вашей маме (по отношению к Вам), лишь указывает, как точно и верно группируются кармически для Вас условия. Но это должно быть всецело сделано Вами, и я не могу ничего говорить по этому поводу. Лишь добавлю: прочтите от Марка гл. 10. ст. 16., 17., 18. и 19., а если смутит Вас (Исход. 20, 1217) то еще от Матфея гл.5. ст. 17. Это очень важно.
Все поджидал от Вас весточки. Сам не мог долго написать, т.к. лежал, ибо все еще болен, и пузыри, кот<.орые.> у меня завелись, не хотят проходить. Теперь лучше. От Марг. Вас. ничего не имею, а Е.И. мне писала, что ей хорошо и тихо.
Хотелось бы мне много написать, но еще трудно писать. Хочу еще напомнить, что примирение двух идет через третье и синтез, так<.им.> образом, является в виде <.рисунок треугольника.>, что, однако, не есть равновесие, ибо <.тот же рисунок.> есть “восходящая фигура”.
Ну, пока кончу это. Да поможет Вам Господь. Пишите мне все же, я рад Вашим письмам и тому, что Вы мне пишете о себе.

Всего хорошего. Б.А.
14.VI.910.

8

И <.огню,> плененному землею,
Золотые крылья развяжу

Дорогой Максимилиан Александрович
спасибо за память, рад Вашей книге; я уже достал ее, как только она появилась, и так было хорошо наконец увидать все это напечатанным. Мне лишь немного обидно за плохое воспроизведение рисунков Богаевского, и Гриф в данном случае оказался не на высоте, но это сущие мелочи.
Между прочим, я собирался Вам сказать, что при внимательном разборе Ваша Corona Astralis мне понравилась, и я беру назад свои слова; только все же чуть сухо, пожалуй, хотя и это, б<.ыть.> м<.ожет.>, неплохо. Вообще она в стиле средневековой энциклопедии какого-нибудь монаха вроде Бема, где есть и мифы, и естеств<.енные.> науки, и искусство, и все пронизано одной мистической нотой. И, право, она мне понравилась очень, хотя слов в ней очень много, но здесь это хорошо.
Спасибо за Солнце. Очень Вы меня этим порадовали.
Но будет об этом.
Я рад за Вас, за Вашу тишину, и верю, что в ней Вы найдете себя и свое. Только не спешите размыкать ее и замыкать в слова. Трудная была для Вас эта зима, но теперь, даст Бог, все войдет в русло, а все это очистило и выявило все, что надо было изжить и пройти.
Елизавету Ив. я видаю, но не очень часто все же. Ей хорошо теперь, и я очень рад за нее и уверен в ней. Она много сделала, и иногда я даже изумляюсь, как много она может и как глубоко и верно делает. Она совсем ушла от темного и старого и стала очень светлой. Теперь за нее не страшно. В ней есть свет, и она видит его. Больше сказать не могу, но ведь это так много и радостно.
Сейчас ей, правда, еще трудно, т.к. не пройдено еще безмолвие, но это она пройдет, верю в нее очень, так она хорошо все делает.
Не сетуйте на нее за краткость писем ей трудны слова теперь, когда она идет через тишину. Помогите ей почаще и побольше пишите ей, только побольше внутри, но не внешне, и покороче, ей тяжело видеть слова, ведь она по ним именно тоскует, их ждет, ждя себя настоящую.
Она мало говорила мне о Вас, но, знаю, часто ждет Ваших писем, и ей надо помочь немного.
Право она очень хорошая стала. Так изменилась, и светлая.
Только не спрашиваешь ее, пишет ли она, много ли, что думает писать, ей это тяжело в эти дни безмолвия.
Жду, что скоро откроются двери.
Напишите о себе немного еще, как Вы, я думаю о Вас часто, но теперь, когда Вы сидите там, спокоен за Вас.
Как Ваша матушка и лучше ли ей? Ведь она с Вами там, не правда ли?
Новостей здесь никаких, да я и не видаю никого из литературных людей.
Марг.Вас. в Москве, и когда приедет не знаю, т.к. она ничего никому не пишет.
Знаете, мне видится, что самые тяжелые дни космически<е> истекли и начинается назревание того, что мы все ждем настоящего. В этом такая радость, которую передать невозможно.
Находите же себя, не поскорее, а поглубже и полнее. Чтобы слова стали бездонными и огромными стали числом, звуком. Ведь так.

Еще раз спасибо за все.
Рад за Вас, помоги Вам Бог.
Пишите, рад Вашим письмам.

Б.А.

P.S. Верно ли я пишу Ваш адрес?

5

Письма к О.Н. Анненковой и стихотворения 1940-х годов46

1

6.Х.<19>42

Милая Леля, только сегодня разыскал твой адрес и вот могу тебе написать. Надеюсь, что письмо застанет тебя в Москве. Ответь мне побыстрей, а еще лучше телеграфируй, тогда буду знать, что адрес верен.
Я давно как-то просил Над. Аф. 47 передать тебе, что я прошу тебя написать, затем еще раз послал стихи и просил дать их тебе и чтобы ты мне черкнула свое мнение, но на все это никакого ответа от тебя не было. Н.Аф. иногда посылала открытки, обычно весьма краткие, из кот<.орых.> можно было узнать, что она и ее живы. Я думаю, что обо мне знаешь от нее и знаешь, что я в Алма-Ата, что Мусю похоронил еще в Авг<.усте.> 38-го года. Тут я, horribile dictu, завмузчастью и дирижером в одном из местн<.ых.> театров, а именно муздрамтеатра.
Жизнь тут скрашивается теплым климатом и тем, что город похож на сад, все улицы аллеи, еще и сейчас сов<.ершенно.> тепло, и ходят “без пальтов”. Но, как и всюду, базарные торговки и торговцы весьма склонны к астрономич<.еским.> цифрам, а ставки зарплаты, обратно, едва достигают начальн<.ой.> арифметики и действий с 3-х значными цифрами, с трудом добираясь до 4 знаков. Как ты живешь? Как и что Е.А.? 48 Кланяйся ей и пиши. Я бы просил тебя сообщить мой адрес Ал.Серг. 49, а мне его. Я бесконечно тоскую тут без книг, уж не говорю о циклах50. Если бы можно было как-ниб<.удь.> прислать мне “Мист<.ерии.> древности” 1 издание, “Порог”, “Рожд.”, моего “С. Мартена” и “Когда Солнце движется”51. Не можешь ли ты как-ниб<.удь.> пособить? Ведь когда в спешке мы уезжали из Л<.енин.>гр<.ада.>52, я почти не взял ничего, и сейчас не знаю, думаю мало что осталось от моих книг и рукоп<.исей.>. Любопытно, что Дикс опять принялся кропать. Посылаю, в виде образца, 3 стихотв<.орения.>, что скажешь? Очень хочется получить от тебя письмо, не поленись напиши. Это помимо телеграммы о том, что это добралось до тебя и, значит, адрес верен. Трудно писать, когда не знаешь, дойдет ли до тебя это мое послание. Но как получу ответ напишу длинно. Видаешь ли Таню, что она? 53 Я ровно ни о ком ничего не знаю. От Н.Аф. уже ок<.оло.> 3 мес<.яцев.> ни звука. Как бы я хотел иметь русск<.ие.> 3 и I циклы и 5-е Ев<.ангелие.>. Но увы, никак не достать. Мечтаю еще хотя бы о книге Ю. Николаева “В поисках”54. Если б ты видела, что за убожество здешн<.ие.> книжн<.ый.> и антикварн<.ый.> магазин. Ну, кончаю. Надеюсь, это доберется до тебя, а значит, ты ответишь. Видаешь ли Юр.Ал.? За это время словно 1000 лет прошло. Пиши же, милая, я так буду ждать. Борис.
Адрес мой: КазССР, Алма-Ата, просп. Сталина 67, к. 40.

2

10.Х

Милая Леля, наконец узнал твой адрес. Собственно, я еще не уверен в нем, как не уверен и в том, в Москве ли ты и Е.А. На днях я тебе послал письмо, в кот<.ором.> просил, если не трудно, телеграфировать мне, что ты его получила, чтобы мне знать, что, значит, адрес верен и мое письмо до тебя добралось. В том письме послал тебе три стих<.отворения.> Дикса он снова стал кропать вирши. Мне оч<.ень.> хочется узнать, что ты о них скажешь? Там же я плакался тебе, что сижу тут без книг и, увы, без циклов, ибо, тогда уезжая с Мусей, во всей тогдашней спешке ничего почти не взял, да и думал, что скоро вернемся, а вот получилось как! Я очень бы был тебе благодарен, милая, если б ты смогла послать мне “Порог”, “Рождество”, “Из Летописи”55 и “Мист. древности” (1-е издание). А затем хотелось бы моего С. Мартена, Коллинз “Когда Солнце” и Ю. Николаева “В поисках”. Если бы мне получить все это. Попытайся достать для меня, мне так трудно без книг. О цикл<.ах.> я, конечно, не мечтаю сейчас. В прошл<.ом.> письме я забыл просить “Из летописи”, потому и пишу это вдогонку. Хочется думать, что письма до тебя доберутся, и верить, что ты мне пришлешь книг. Тут ровно ничего нет, и с книгами безнадежно и в см<.ысле.> магазина (единственного) и в см<.ысле.> библиотек. Чтобы тебя задобрить, посылаю еще стих<отворения> Дикса.

<3>

Вот, милая, некот<.орые.> исправления стихотв<.орений.>. Поправь их, пожалуйста. Стихотв<.орение.> “Разгулялась смерть...”. Название, думаю, лучше будет такое: A.D.MCMXLII. Первая строка: “Разгулялась смерть — скелет безглазый” (вместо “косою острой”). Так ярче сразу же образ. Дальше, после пятой строфы (“Нужно все скосить” “не глушила”) надо вставить:

Выкошу все каиново племя
Войны, казни и убийства сгинут
Станет жизнь опять господним садом,
Что, цветя, по всей земле раскинут.
И тогда, как было то вначале,
Двери Рая в небе открывая,
Ангелы опять сойдут на землю,
Огненными крыльями сверкая.

Дальше как было: “И идет вперед скелет безглазый” и т.д.

_________

Стихотв: “Долорес милый изменил”; 4-я строфа:
Там, постучав, уселась ждать
На каменный порог,
Пока в огне не вспыхнул свет
И заскрипел замок.
Вот приоткрылась дверь. Вошла,
Испуганно глядит и т.д.

4

28.XII

Понемногу исправляю стихотв<.орения.>, то там, то тут нахожу <.недостат?.>ки56. Новых сейчас не пишется, но это п<.отому.> ч<.то.> эти дни живу как в вагоне на притыке у знакомых, ибо дома холодища, как на улице, потому что совсем нет дров, и вообще надо переезжать, т.к. к хозяйке перебирается жена и двое мал<.еньких.> ребят убитого сына. Нашел, куда переехать, видимо, там будет тихо и удобно. Сейчас хлопочу о переезде, это требует дов<.ольно.> много всяких разрешений, а значит — беготни, да самый переезд технически тоже — как и на чем его осуществить. Я послал тебе три заказн<.ых.> письма со стихами. На одно получил на днях ответ, добрались ли два другие — еще не знаю. Третьего дня послал тебе еще 3 стих<отворения> и кое-какие исправления к уже посланным. Вот еще исправления:
В стих. “Поселился у меня мохнатик”, в 5 строфе вместо “Что душе он может помешать” надо “Что он может людям помешать”. Так лучше сохраняется принадлежность мохнатика к иному плану.
В стих. “Тридевятое царство” 15-я строфа — вместо “С его костяною ногою” нужно “С железной бессмертной иглою” (это про Кащея), а то ведь костяная нога — это же не у Кащея, а у Яги.
Как мне жаль, что ты поздно узнала об отъезде Шкловского57. А где и что Наташа Радлова? и знаешь ли что о Михине? 58 Сейчас так ни о ком ничего не знаешь, кто где и жив ли. Н.Аф. пишет вроде как раз в 3 месяца, и притом откр<.ытки.>, что при ее почерке равно трем-пяти строкам. А тут чувствуешь себя так оторванным и заброшенным в глушь. И это самое трудное, в сущности. А второе — это бескнижье. Сколько времени мечтаю добыть “Рассуждения” Марка Аврелия и никак не могу добыть. А так хочется. Иногда с грустью думаю о пропавших, видимо, моих книгах в Л<.енин.>гр<.аде.>, и так глупо, что не взял рукоп<.иси.> своих работ о потопе, о сущности сказки, о Моисее. Так не думал, когда уезжал, что это продлится так долго. Как завидовал Маршаку, что вот уехал в М<.о.>ск<.ву.> 59. Хотя бы мог перебраться в какой-ниб<.удь.>, но настоящий город, где в библ<.иотеке.> есть книги. Тут ничего нет, все заведено недавно только. Раньше-то ведь это была полустаница и жили, гл<.авным.> образом, “сытно”, но не грамотно.
Собств<.енно.> говоря, уже 1 янв<.аря.> <.19.>43 года, т.к. сейчас уже 3-30 ночи. <.Я се.>годня наконец перебрался на др<.угую.> квартиру и блаженствую, ибо тут тихо, тепло и есть свет, — вещи, кот<.орых.> не было последн<.ее.> время, ибо отсутствие дров и света заставило меня убраться из прежней комнаты и ютиться у знакомых, где было мало удобно и далеко не тепло, т.к. у них оч<.ень.> хол<.одная.> квартира, ибо из-за войны не удалось ее оборудовать как надо. Моя хозяйка тоже болталась по знакомым, а в комнате, полов<.ину.> которой я занимал, t была равна улице, т.е. от 2—6 мороза. Но вот повезло — нашел и, кажется, удачно, ибо тут часть комнаты отделена перегородкой, т.ч. выходит вроде самостоят<.ельной.> комнатушки. У хозяйки есть дрова, что сейчас не у всех, и она топит, и есть свет, т.к. это дом Наркомлеса. Ко всему, эта кварт<.ира.> на одной из лучших улиц, а тут это существенно, ибо где асфальтировано — там нет грязи, а стоит свернуть в неасфальт<.ированную.> улицу — и не вылезешь весной и осенью, ибо там, как в любой здешней станице, невылазн<.ая.> грязь! Моя хозяйка и ее дочь обе служат в Наркомлесе и днем и вечерами там, т.ч. я все время один и могу писать без помехи. Отсюда два шага до Универс<.ите.>та, Центр<.альной.> Библ<.иоте.>ки, Оперн<.ого.> театра. Правда, окна не на улицу, а во двор, но это лучше, т.к. тише. Очень я рад, что так повезло. Сейчас найти вообще какой-либо угол почти невозможно. Адрес мой теперь так: просп. Ленина, 24, дом Наркомлеса, кв. Варелли. С новым годом, милая, как хочется, чтобы он принес конец этой бойни и возможность ехать обратно к пенатам или, точней, к тому, что осталось от них. Все жду от тебя ответа на два другие зак<.азные.> письма со стихами. Что скажешь о них всех вообще? Это время ничего не писал, а искал “фатеру”. Получ<.ил.> заказ на девять скэтчей для моего театра. Если не трудно — сообщи мой нов<.ый.> адрес Н.Аф. Ну, на сегодня хватит. Целую. Желаю счастья. Как хочется все же поскорей выбраться из этой дали далекой. Ну —- примусь ложиться. Посылаю два стихотв<.орения.>. Борис.

* * *

Хорошо нам весной, неумытикам,
Заворотышам, мохнатым зверенышам,
Всей лесной, завороженной братии,
Человеком не знаемой нежити.

Божье солнышко нас не чурается —
Так нагреет полянку зеленую,
Что, как вылезешь ночью, от радости
Сам собой над спиной хвост закрутится.

Над былинкой над каждою светится,
Словно шапочка, жемчугом шитая,
То, что станет набухшею почкою,
То, что вспыхнет цветком или листиком.

Тут лениться уже не приходится —
Мы не люди ведь, слава Создателю,
Нам для каждой травиночки надобно
Ей росинку найти подходящую.

Прилепить лунным светом на листике, —
Не скатилась бы да не разбилася,
А не то старшой как возьмет за хвост
Да навяжет узлов — так наплачешься.

Колесо зверей в небе катится —
Тянет спицы к земле, словно к ступице...
Хорошо в телеге Создателя
Быть хоть малым, мохнатеньким винтиком!

* * *

Аrcades ambo.
Virgil

Таким простым и милым жестом
Ты протянула руку мне,
И вдруг с той нашей встречи местом
Случилось чудо — как во сне.

Пропало все, сместилось время,
Иной страны я видел кров,
Рассыпавшись, упало бремя
Моих теперешних оков, —

Я видел атриум с бассейном,
Вода лилась из глотки льва,
И по краям вились затейно
Зеленых листьев кружева.

И на тебе был пеплум белый,
Спадая складками к ногам.
Но тот же радостно-несмелый

Был жест руки и здесь и там.
И ту же в светлом взоре ласку
Я видел вспыхнувшую вновь.
И там и здесь все ту же сказку
Сплетала нам с тобой Любовь.

И, встречи радостью овеян,
Ловя забытой жизни след,
Я пред тобой стоял рассеян,
Забыв ответить на привет.

13-ть двустиший

1

Ни в единой книжке ни единой строчки
Не прочтет мамаша так же, как и дочки.

2

День-деньской все те же бабьи пересуды,
Распиванье чая и мытье посуды.

3

Все лишь для показа, все лишь для отлички —
Вышивки, прошивки: цветики да птички.

4

Чашечки в буфете, на полу дорожки.
Восемь канареек и четыре кошки.

5

Печь с цветной лежанкой пышет душным пылом,
Пахнет мытым полом и душистым мылом.

6

Все слова, что скажут, знаешь уж заране.
На окошках рдеют пышные герани.

7

Так оно снаружи, а за ним иное —
Мелким бесенятам тут раздолье злое.

8

Злоба, зависть, жадность, скука, лень и скупость —
И над всеми ними мертвенная тупость.

9

Все они свивают полумыслей нити,
Все плетут узоры гаденьких наитий.

10

Краски грязно-буры, склизки, лишь порою
Вдруг зардеет узел яркою звездою.

11

Завивают свары, вяжут вязь докуки,
Лишь глаза мигают да мелькают руки.

12

Хоть на пальцах когти, но искусны пальцы —
Похоть — как иголка, души — словно пяльцы.

13

Все скрепляют нитью крепкой, злой привычки,
Словно вышивают: цветики да птички.

Лемурия

Когда земля еще не затвердела
И мягок был ее коры покров,
Она была податлива, как тело.

Окутана парами облаков,
Что, ластясь к ней, ее собой скрывали
И тысячею радужных кругов

Свет солнца в мареве своем переломляли.
Из влажной почвы, дышащей огнем,
В извивах странных корчась, вырастали

Растения, стволы которых днем
Мясистых сучьев пальцы простирали,
Украшенные перистым листом,

А ночью их опять в клубок сжимали.
Цветов они не знали, только споры
В набухших струпьях яд семян скрывали.

И, не ища в земле себе опоры,
Змеясь, свисала с сучьев сеть корней,
Вбирая влагу в дыр отверстых поры.

Был человек тогда лишен костей,
Живя в парах горячей атмосферы,
Земли едва касался он, над ней

Скользя, как нетопырь. Уродливой химеры
Имел он вид — трехглазый, без ушей,
Со ртом лягушечьим, он волей мог без меры

Вытягивать все члены и в своей
Окраске тела выявлять все страсти
Своей души, вмиг придавая ей

Различный цвет. Чтоб избежать напасти,
Он мог раздуться шаром или вдруг
Стать змеем с кратером огнем палящей пасти.

Он был немым, и лишь единый звук
Мог издавать тоскующе-влекущий —
Призыв любви к толпе своих подруг.

Так было там вовне. Но дивной и зовущей
Была земля та там, где дух царит —
Над жуткой формою, в тумане вод живущей.

С ней связан, реял образ, что глядит,
Сияя красотой, сквозь Фидия творенье,
Где с телом дух в одно отныне слит,

В земную плоть окончив нисхожденье.

Сонет

То не был сон, но близок был к нему, —
Покинувши себя, я на себя смотрела
И видела свое на ложе спящим тело —
Живого духа тесную тюрьму.

Оно спало. Я видела: ему
Так было тяжко, я его жалела,
Но все ж сойти в него не захотела —
Себя замкнуть в страдание и тьму.

Но изменилося внезапно все окрест
И предо мною вместо тела крест
Возник в смятении душевной катастрофы.

Клубящимся огнем в меня сошла Любовь,
Себя я в теле ощутила вновь
И поняла мистерию Голгофы. 60

Вода

Знай: вода — это ангелов светлых покров,
Ею к нам открывается дверь —
          Коли воля чиста
          И душа коль проста.
Ты все это на деле проверь.

Чашу чисту из дерева липова взяв,
Студеною водою налей,
         А затем четверговую
         Свечку восковую,
Поклонясь, засвети перед ней.

И гляди наскрозь воду, но только смотри,
Чтобы мысли в тебе не вились —
         На точку огнистую,
         Струйку лучистую,
Где огонь опрокинулся вниз.

Вот, как будто кипеть на огне собралась,
Побелев, замутилась вода,
         Но ты помни приказ —
         Не спускай с нее глаз,
Так сначала бывает всегда.

Это сила твоя окунулась в купель —
Человечий, адамовый пыл, —
         Это он чистоту,
         Той воды красоту,
Словно паром горячим, закрыл.

Но не бойся — ведь здесь, на земле, человек
Связан с грешною плотью всегда —
         Пропадет тот дурман,
         Разойдется туман,
И опять прояснится вода.

И увидишь: как словно пропала она,
И на месте ее пред тобой
         Голубой небосвод,
         Но и он пропадет,
И откроется горный покой.

В нем увидишь тех ангелов светлых, что нас
На земле охраняют от зла, —
         Их ты можешь спросить,
         Как тебе надо жить,
Чтобы жизнь твоя правой была.

Коль от чистого сердца твой будет вопрос,
На него ты получишь ответ, —
         Все увидишь вперед,
         Что судьба принесет
И зачем ты родился на свет.

Все откроет тебе ключевая вода,
Коль души сохранил чистоту,
         Коли хочешь узнать,
         Как греха избежать
И открыть свое сердце Христу.

Bateleur (1-e lame de Tarot) 61

В глубинах нашей Земли сокрыт,
Скован весом, числом и мерой,
Древний Хаос. Его сторожит
Дух, что в крови человека горит
Творчества грозной химерой.

          Как лавы потоки, земной костяк
          Пробив, устремляются вверх, пылая,
          Огнем озаряя окрестности, так,
          В душу проникнув, молний зигзаг
          Творчество чертит, сверкая.

Если его не сдержать мастерством,
Формы умелой сковав превосходством, —
Оно разольется палящим огнем,
Ужас и панику сея кругом
Безумия жутким уродством.

          Хаос нас всех ведет вперед —
          Он от Земли к звездам стремится,
          Страшен его огнедышащий взлет,
          Только сковав его, форма дает
          Творчеству жизней раскрыться.

Чем Земля нас держит в земном:
Точные мера, вес и число, —
Мы должны наполнить их этим огнем
И, выковав новое, бросить на слом
То, что уже отошло!

          Так, сочетая две силы в одно, —
          Импульс и форму, идею и знак, —
          Стоит человек, этой цепи звено,
          Вскрывая то имя, что тайно дано
          Человеку в мистериях: маг.

L’Ermite (9-e lame de Tarot) 62

Ты идешь с фонарем, как и встарь,
И светом твоим волшебный фонарь
Не тела освещает, а души, —
Да слышит имеющий уши.

          Ты проходишь страну за страной,
          За городом город незримой тропой,
          Где бессильны пространство и время,
          Где снято их тяжкое бремя.

Незрим сокровенный твой путь —
Сквозь злую, людскую, душевную жуть,
Что метелью обстала кругом,
Ты идешь со своим фонарем.

          И нет этой вьюге конца,
          Так же, как нету конца у кольца, —
          Вяжет, кружит и вьет
          Зависть людской хоровод.

Тянутся руки — отнять,
Скрючены пальцы, чтоб крепче держать —
Все захватить, взять себе
В ненасытной и жадной алчбе.

          Под ноги кинув, топтать
          Тех, кто упал, кто не смог устоять, —
          Жизнь — битва всех против всех,
          Все оправдает успех!

Зависть ведет хоровод
И души, сцепившись, несутся вперед —
Бьются на море и суше —
Да слышит имеющий уши.

          Все объяла проклятая хмарь,
          Стремясь погасить твой волшебный фонарь,
          Но бесстрашно ты ищешь в тревоге
          Те души, что помнят о Боге.

Затоптаны в грязь под ногами,
Они там ведомы иными путями,
И грядущее в них, а не в тех,
Что славят всесильный успех.

           Их путь, как и твой, одинок,
          И путь их ведет в глубь земли, где росток
          Зерна новой жизни сокрыт,
          Где Бог его в тайне хранит.

Туда проникает лишь тот,
Кого к этой тайне сам Бог приведет,
И там, как то было и встарь,
Ему ангел вручает фонарь.

          Чтоб он шел, пробиваясь вперед,
          Сквозь слепых и озлобленных душ хоровод,
          Призывая к себе тех, в ком дух
          Еще жив, кто не слеп и не глух.

Кто ищет спасенья от зла,
Кто молит, чтоб помощь скорее пришла,
Взывая, тоскою объятый:
Укажи мне дорогу, Вожатый!

           К ним ты незримым путем
           Приходишь с волшебным своим фонарем,
          Чей свет озаряет их души —
           Да слышит имеющий уши.

Aura

Так необычно сначала все это,
Удивительно и даже мало понятно —
Цветные потоки и полосы света,
Различные тусклые и яркие пятна.

          Их не “видишь”, не “замечаешь”,
          Они не обычные, а совсем иные,
          Их просто нежданно воспринимаешь
          И знаешь: ну да, они вот такие.

При этом они живые и дышат —
То потускнеют, то прояснятся,
Устремятся вниз иль сомкнутся, как крыша,
А то вдруг станут кругами свиваться.

           Или внезапно лентою яркой
           Вспыхнет луч колючий и пестрый,
           Взметнется вверх и повиснет аркой,
           Натруженно тонкий, четкий и острый.

Здесь каждая мысль, желанье, хотенье
Своим особым цветом сияет,
И всякая страсть, порыв, вожделенье
Свой поток отдельным узором сплетает.

          Здесь человечьей души загадка
          Обнажена, словно тело, и становится ясно,
          Что в ней уродливо, зло и гадко
          И что полно света и дивно прекрасно.

Здесь сила стала как бы пространством,
А качество словно вспыхнуло светом,
Но наш рассудок с привычным чванством
Ничего не хочет узнать об этом.

          Вот, клубком ржаво-красным тлея,
          Тусклые пятна кишат гурьбою —
          Это похоть, жадным огнем свирепея,
          Разъедает душу ненасытной алчбою.

В ужасе стынешь, страхом объятый,
Так отвратительно мерзко это,
Так ужасен и гадок этот проклятый
Живой сгусток гнойного света.

          Но если душа победила все злое
          И, к духу стремясь, его ищет повсюду, —
          Она, словно небо утром весною,
          Зовет нас к рожденья духовного чуду.

Все вокруг себя озаряя сияньем,
Сверкая Жар-Птицей, раскинувшей крылья,
Она в нас будит иные желанья,
Иные мысли, иные усилья.

          И об отчизне своей вспоминая,
           За нею каждый вослед стремится,
           Осознать не умея, но ощущая,
           Что и в нем тоже жива Жар-Птица.

Недотыкомка

Прилез, завозился и с шорохом
Вздулся в углу пузырем —
Черным, бесформенным мороком,
Безлапым нетопырем.

           Глаз себе сделал на темени,
          Рот в животе провертел,
          Нос сделать не было времени,
           А может быть, и не сумел.

Сразу видать, что неопытен,
В людям впервые попал,
Не то так бы не был безропотен -
В углу пузырьком не торчал.

          Сколько теперь их так мается,
          Мечется около нас, —
          Из сил выбиваясь, старается
          Пролезть к нам хотя бы на час.

Верил: умрешь — все и кончится,
Душа же и дух — это ложь;
А вот как убили — стал корчиться:
Хоть тела-то нет, а живешь.

          Пустой, без нутра, словно мумия,
          Из жизни вдруг выкинут вон
          Во тьму, в эту муку, в безумие,
          Где заживо похоронен.

И силится с жаждой упорною
Протиснуться к людям опять —
Хоть так, недотыкомкой черною
В углу, в темноте постоять.

          Но сколько ни напрягается —
          Привычки в душе-то жить нет —
          В нем все, как туман, растекается
          В тоскливый, бесформенный бред.

Едва глаз наладит, от тела уж
Развеялась большая часть,
И вот, ничего не поделаешь,
Приходится снова пропасть.

          И так, пустотою измученный,
          Во тьме не живя и живет,
          Пока, этой мукой наученный,
          Он к духу пути не найдет.

Мохнатик II

...поиграй да назад отдай.
Заговор

Мне сказал мохнатик мой однажды:
— Слушай, надо бы тебе побольше знать.
Ну хоть то, что вашу вещь любую
Нам к себе совсем не трудно взять.

          Все ведь только частью в вашем мире,
          А другой оно у нас — и вот
          Надо вещь лишь вывернуть, и сразу
          Ваша часть ее к нам перейдет.

Погляди, вот видишь эту штуку, —
Вы ее зовете карандаш.
Коль его я выверну как надо —
Он войдет в тот мир, который наш. —

          И действительно, едва мохнатик лапкой
          Что-то сделал с тем карандашом —
          Он исчез тотчас же, как растаял,
          В воздухе над письменным столом.

— Что, понять не можешь? Экий, право!
Брось своих привычных мыслей сушь!
Вы считаете пространство неизменным,
Но нельзя же верить в эту чушь.

          В мире семь различных состояний,
          А что есть пространство — это ложь...
          Эх, сказал бы я тебе побольше,
          Да пока на стоит — не поймешь.

Разве вот что: если ты захочешь
Карандаш опять себе вернуть, —
Как меня заставить это сделать?
Чем меня принудить как-нибудь?

          А заставить нас вернуть любую
          Вещь, что мы стащили поиграть,
          Очень просто — надо ножку стула
          Иль стола кругом перевязать.

Безразлично чем — веревочкой, тесемкой
Или ниткой, чем ни попадись.
Лишь бы то, что так перевязали,
Шло, по-вашему, вот эдак: сверху вниз.

          А тогда та перевязь, конечно,
          Ляжет поперек, и это нам
          Станет так мешать владеть той вещью,
          Что ее вернуть придется вам.

Только раз уж мы ее вернули,
Ту завязку нужно развязать,
А иначе мы заставим тут же
Эту вещь сломать иль потерять.

          А теперь уж сам ищи, в чем дело,
          Чтоб душа твоя понять могла,
          Почему для нас так много значит
          Перевязанная ножка у стола. —

Тут мохнатик лапкой что-то сделал,
Что мелькнуло, словно тень в стекле,
И опять увидел я, как раньше,
Карандаш лежащим на столе.

Колдун

Только помер — обмыли,
припасенным одели,
глаза закрыли
и в гроб положили.
Панихиду отпели:
“Вечный покой подай ему там...” —
и потом по домам
разошлись.
А как утром сошлись —
вот те раз! —
повернулося тело в гробу.
Глаз
открыло,
губу
закусило
и, как напоказ,
изо рта глянул желтый и загнутый клык.
— Эге-ге! знать, старик
вправду был колдуном!
— Уже в том
сомневаться никак
не приходится:
коли кто был ведьмак,
так за ним это водится!
Закрестился народ.
— Ну, теперь он пойдет...
— Так и жди: наведет
на людей,
на скотину
падеж...
Бабы в страхе детей
оттеснили за спину
и прочь.
— В домовину
уж его не забьешь,
он
опять
кажну ночь
станет вон
выползать...
— Ведьмака ни земля, ни вода
не способна принять
никогда.
— Вот стряслася беда
над селом!
— Как его схоронить?
— Как, ужель самому
неизвестно? Колом
наскрозь брюхо пробить.
Уж тогда
на сто лет
из могилы ему
никуда
хода нет!
В яму свалили,
кол обтесали,
забили,
поскорей закидали,
так бугром и оставили
и креста не поставили.
Только
толку не вышло
нисколько —
в рот ему дышло!

Что ни ночь, а уж он
у кого да нибудь побывал:
обезножел Семен,
у Никиты конь пал,
у Платонихи боров пропал,
у Петра вдруг коровы
стали кровью доить...

Зашумели петровы:
— Надоть снова отрыть
и его сжечь огнем!
— Значит, сила большая есть в нем!
— Слаб, знать, кол,
он его поборол!
— Надо средство, чтоб было почище!..

И, галдя вперебой,
побежали гурьбой
на кладбище.

Раскопали, глядят:
свят, свят, свят!
— Всем глаза, знать, тогда он отвел!
Видят: тело
лежит,
как есть цело,
и осиновый кол
сбоку вбит.
А ведьмак
рот разинул вот так,
левый глаз
приоткрыл, поприщурил,
звуку нет, а видать, что хохочет:
“Что, голубчики, ловко я вас
обмишурил!
Ну-ка сунься, кто хочет?”

Приглашение к танцу

Видишь столбик пыли,
Слышишь топот ног
Там, на перекрестке
          Двух дорог?
На мохнатых лапках,
Хвост сцепив с хвостом,
Мы в пыли танцуем
          Вчетвером.
Все быстрее танец,
Кружит, крутит, вьет,
Завивает нежить
          Хоровод.
Вот пришла бумажка
С листиком вдвоем —
Мы теперь танцуем
          Вшестером.
Всем гостям мы рады,
Рады всех позвать
Здесь на перекрестке
          Танцевать
Танец наш так весел,
Крутит, вьется пыль,
Завивает сказки
          Жуткой быль.
Как в Париже люди,
Чтобы лучше спать, —
Стали гильотиной
          Убивать.
Головы в корзину
Прыгали, стуча,
Девушки влюблялись
          В палача.
Голову на палку
Вздели, как кочан,
И кричали, звонко
          Хохоча.
Брат донес на брата,
Дочь убила мать
И пошли к нам в гости
          Танцевать.
Все на перекрестки
Прибежали к нам —
Пели Карманьолу
           С пляской там.
Вкусно пахло кровью,
Потом и вином
И летела кверху
          Пыль столбом,
Мы гостям всем рады,
Вечно будем звать
В нами в злом угаре
          Танцевать...
Вьется столбик пыли,
Бьется топот ног
Там, на перекрестке
          Двух дорог!
Все быстрее танец,
Крутится, зовет,
Завивает нежить
          Хоровод...

Сеанс

В уютной комнате у круглого стола
Уселись шестеро, сомкнув друг с другом руки.
Погашен свет. Молчат. Вот пробежали стуки,
И снова тишина нависла, как скала.

          Стол покачнулся, и над ним, мерцая,
          Возник неясный свет и вновь пропал опять.
          Вот медиум впал в транс, стал тяжело дышать.
          Все оживились вдруг, удачу предвкушая.

И словно прорвалась плотина: все вокруг
Наполнил частый треск сухих и четких звуков
И, словно отвечая волнам стуков,
Стол ожил, описав по полу полный круг.

           Вопросы задавать не успевая,
          Один с другим перемешав ответ,
          Где слово “да” перегоняло “нет”,
          Порядок букв в алфавите смещая,

Напряженно следили все, чтоб вдруг
Магическая цепь не разорвалась...
Вот снова свет возник, белея, показалась,
Туманным облаком мерцая, пара рук.

           Смешались имена: Лукреция, Поппея,
           Безвестный Петенька, Наполеон,
           Веков тревожа отзвучавший сон,
           Пришли, призывом пренебречь не смея.

Что это все? Гипноз? Самообман?
Нет, — полумагия, а также полузнанье,
Лишь ясновиденье вскрыть может основанья
Пути к духовному, что в спиритизме дан.

          В напряженном кругу к себе зовущих воль
          Сидящих за столом увидишь тех, что тела
          Земного лишены, но чья душа хотела
          С ним вечно слитой быть. И после смерти боль

Неутоленных похотей их мучит.
Другие же, что тоже трутся тут
И через медиума жизнь живых сосут, —
Не души, а страстей уже изжитых кучи,

          В душевном брошенные, как ненужный труп,
          Покинутый ушедшим дальше духом.
          А третьи — это те, что всем внимают слухам,
          Тому, что тут вершат, где человек так глуп,

Что хочет, движимый пороком любопытства,
Не видя, кто и как его зовет
Туда, где не одно лишь светлое живет,
Где много лжи, и злобы, и бесстыдства.

      Безмордые, безлапые, лишь нюхом
      Те третьи могут слушать и сосать
      Людей живую жизнь, чтоб здесь, в душевном, стать
      Тем, что им внушено их воли Темным духом.

Назвать себя любыми именами
Тут все они готовы, и ответ
Любой дать стуком иль неясный свет
Заставить тлеть, чтоб жадными губами

          Пить жизни вкус, хоть так побыть в земном,
          Таком желанном, снова проникая
          К нему чрез тех, что, в магию играя,
          Там в темной комнате уселись за столом.

Одержимый

Не всегда в человеке одна человечья душа.
Доктора с важным видом скажут: “Это больной”.
Приглядись-ка получше к нему, не спеша,
И не только глазами, но также еще и душой

И начнешь понимать: человечье тут бьется в тисках...
Схороненный ошибкой так бьется в могиле, в гробу.
Это ужаснее ужаса, это страшнее, чем страх,
Это пытка кошмаром, ставшим жизнию здесь наяву.

Человечье, живое тут захвачено мертвою тьмой.
Сознанье сочится лишь каплями, глухо звеня,
Тело стало застенком, оно стало тюрьмой,
Отделившей живого от солнца и ясного дня.

И в застенке том двое: один — это тот, что пришел,
Чтобы жить, как все люди, перешедшие к жизни порог,
А другой в миг зачатья его оттеснил и вошел
В это тело, но хозяина вытолкнуть все же не смог.

И ни тот, ни другой это тело себе оттягать
Не могут. Страшна, беспощадна и зла их борьба.
Не лечить надо тут, а проклятого вора изгнать,
Если это позволит их ставшая общей судьба.

А пока в этом теле их двое: человек и другой, —
Будет длиться борьба, свирепея в своей слепоте,
И изгнать эту тать можно силою только одной —
Только силой Того, кто за нас пострадал на кресте...

Кукла

Чертенок у девочки куклу стащил —
Уж больно понравилась кукла —
Он хвост ей приделал, а платье стащил.
К чему оно ей — по себе, знать, судил, —
Она ж теперь чертова кукла.

И стала та кукла игрушкой чертей,
Им это в диковинку было —
Игрушек ведь нет никаких у чертей,
Какие у нас, человечьих детей,
Чтоб в детстве нам весело было.

Поставили черти ее в уголок,
А дальше не знают, что делать.
Стащили подальше, в другой уголок,
Отгрызли с досады ей уха кусок,
Стоят и глядят: что бы сделать?

Таскали-таскали, измызгали так,
Что хвост оторвали и ногу.
Игра не выходит ни эдак, ни так,
Не могут игры с ней придумать никак —
Сидят, закрутив хвост за ногу.

А дело-то в том, что у куклы души
Ведь нет, а тогда как же мучить?
За что ухватиться, коль нету души.
Их когти на это одно хороши —
Коль надобно душу им мучить.

Так бедная кукла в углу и лежит,
Вся в саже, без толку и дела.
Закрыла глаза, словно чурка лежит,
Лишь редко чертенок какой пробежит,
Ругнет: “Ишь, все дрыхнешь без дела!”

И помнятся кукле затеи детей,
Как “в гости” играли и “в люди”,
Как светлы и ласковы души детей...
Да, скверно в аду у мохнатых чертей,
Недаром боятся их люди.

Колдовство

Ab omni male libera nos Domine!

1

Долорес милый изменил, —
Посмотрим, кто сильней?!
Надела шаль и в ночь ушла
К колдунье поскорей.

На перекресток не глядит —
Там светит огонек
И Матерь Божья сторожит
Скрещенье двух дорог.

Спустилась вниз, к реке, и вот
Среди лачуг, с трудом
При свете месяца нашла
Ей нужный старый дом.

Там, постучав, уселась ждать
На каменный порог,
Пока в решетчатом окне
Не вспыхнул огонек.

Скрипя, открылась дверь. Вошла,
Испуганно глядит,
Но ей о страшном ремесле
Ничто не говорит.

За занавесками кровать,
Два стула, шкаф и стол.
Под колпаком на очаге
Висит большой котел.

В окне кордовских мастеров
Свинцовый переплет,
Жаровня, кресло и на нем
Огромный черный кот.

Старуха новую свечу
Заправила в шандал:
“Скажи, красотка, он тебе
И раньше изменял?”

Забилось сердце. По ногам
Вдруг слабость потекла.
Откуда знает, что со мной
И для чего пришла?

Глядит, не видя. И рукой
Схватилась за косяк...
“Садись-ка, милая, сюда,
На этот стул вот так.

Мне надо что-нибудь, на чем
Его была бы кровь, —
Так повелось, когда сплелись
Измена и Любовь.

Затем еще ты принесешь
Мне шелк его кудрей,
И, коли сможешь, раздобудь
Обрезки от ногтей.

Сейчас иди. Луна в ущерб
Сойдет дней через пять,
Тогда ты к ночи приходи
Ко мне сюда опять!”

Идет Долорес. Шаль черна,
Душа еще черней,
И стынет ревности стилет
Холодной болью в ней.

Луна, как мертвый рыбий глаз,
Повисла в вышине.
Идет, и тень за ней бежит,
Ломаясь, по стене.

На перекресток не глядит,
Там Дева в свете свеч
Стоит, и сердце Ей пронзил
Земных страданий меч.

2

Этот воск, что замешен мной кровью живой
С волосами, с кусками ногтей, —
Это больше не воск, это плоть, что была
В лоне матери старой твоей.

Ты родишься опять: вот твоя голова,
Вот и руки, и грудь, и живот,
И твой дух, повинуясь призывным словам,
В это тельце на миг перейдет.

Все, что я прикажу, ты исполнишь теперь,
Там ты спишь на постели твоей,
Но душа твоя тут с этим тельцем слита
И покорна лишь воле моей.

Вот, красотка, бери-ка иглу и себя
Уколи ей, чтоб крови добыть.
А затем ты иглу ему в сердце вонзи,
Чтобы стал он тебя лишь любить.

Чтоб, проснувшись, он завтра вновь вспомнил тебя
И к тебе возвратился бы вновь,
Чтоб себя потерял, и искал, и желал
Лишь тебя, твое тело и кровь.

Но за это должна ты, красотка, к себе
Меня в повитухи позвать
И отдать мне ту дочь, что родишь от него,
И до гроба об этом молчать.

Не дрожи. Как родишь, так поймешь: не свое
А мое ты отдашь мне за труд —
Дочка будет в шерсти, и тебя за нее,
Коль увидят соседи, — убьют.

Заклятье

Ключевую воду в чашу я налил —
Я хрусталь живой в застывшем полонил.
Обойдя, затеплил свечи перед ней —
Опрокинулись во влаге пять огней.

Пало на воду заклятье, как покров, —
Возмутив, заворожило силой слов.
Зачарованный, притянут к чаше той,
Задрожал в воде заклятой образ твой.

— Я зову тебя, ты слышишь: я зову!
Ты придешь ко мне поутру наяву,
Разлюбив его, забудешь, он не твой, —
Вязью слов тебя вяжу я лишь со мной.

Для тебя свою я душу загубил
И живое сердце в чаше полонил.

Карты

Жизнь — это в карты игра со старухой Судьбою:
Черные пики ранят глубоко и метко,
Залиты кровью, бубен щиты беззащитными стали,
Словно кладбище, трефы теснятся, и тщетно
Ищешь сердца пылающий пламень в душе опустевшей.
Скольким, играя, ты роздал его. И с ужасом видишь:
Вместо пламени черви могильные, кровью налившись,
Свились скользким клубком, присосавшися к сердцу,
Что только одно лишь сдала тебе в самом начале
Парка, костлявой рукой стасовавши колоду.
Много взяток ты взял, козыряя не в меру,
И вот теперь, под конец, доиграв, понимаешь —
Выйграть игру невозможно, коль козырем стали
Вместо пламени сердца кровавые, красные черви.

Башня

Нельзя одновременно быть поэтом, музыкантом,
Скульптором, воином, крестьянином, купцом,
Но нужно быть довольным тем талантом,
В котором ты замкнут твоей судьбы кольцом.

Лишь только в этом умножая знанья,
Все совершенствуя себя, ты можешь стать
Воистину счастливым и страданья
Здесь, в этой жизни на земле, не знать.

Стать мудрым — это быть своим довольным Роком,
Не требуя того, что не дано,
В одном сосуде слив в смирении глубоком
С водою мудрости способности вино.

Сказанье Библии о башне Вавилона, —
Умей прочесть написанное там, —
Нам говорит, что Гордость есть препона
Стремленью человека к небесам.

Но Сатана не может примириться
С ведущим к небу нас Иеговой,
И долго будет человек стремиться
Считать себя обиженным Судьбой.

И, завистью своей измучив душу,
Чужой успех стараться погубить —
Всю землю взять себе, ее моря и сушу,
Стать выше всех и надо всем царить.

Бессильна Ложь, когда она нагая,
Но если Правду с ней смешаешь, то она
Зовет к себе, мечтою опьяняя, —
Такою смесью нас дурманит Сатана.

Закон духовного начала человека
Есть равенство его и всех людей,
И в духе мы всегда равны другим извека,
И это чувствуем мы в глубине своей.

Закон душевного — свобода. Невозможно
Творить и мыслить скованной душой.
Она застынет в тесноте острожной,
Придавлена могильною плитой.

А здесь, во внешнем мире, там, где семя
Рождает плод и брату брат вослед
Идет, где старшинство определяет Время,
Иных законов, кроме братства, нет.

Нам это Сатана открыл не так, как надо, —
Он все смешал, и вот дурмана дым
Заставил верить человечье стадо,
Что всяк подобен может стать другим.

И словно пламя, коль подбросят суши,
Взметнулась Гордость, Завистью маня,
Горит костер, и жжет тела и души,
И вьется ввысь, как башня из огня.

Брак

Ипознал жену свою63.

Не может яблоня нам груши принести,
Не может лилии бутон раскрыться розой,
И речь моя не может расцвести
Не музыкой стиха, а слов привычных прозой.

Так, в жизнь входя, душа себе всегда
Находит тело, что созвучно с нею,
Что отразит ее, как зеркало пруда
Лазурь небес недвижностью своею.

И коль в тебе живет не похоть, а Любовь,
То все в любимой, словно море сушу,
Лицо, и взор, и жест — все вновь и вновь
Тебя влекут познать за телом душу.

И каждый поцелуй, касанье, ласка тел
Всегда ведут, коль души вместе слиты,
Туда, где тела нет, но дух, за тот предел,
Которым души от земного скрыты.

Вот почему в библейском “он познал”
Не похотью звучат письмен святые знаки,
Но мудростью того, кто это написал
О душах, слитых воедино в браке.

Насилие

Вот погляди: весенний этот луг
Истоптан выпущенным на кормленье стадом.
Росла трава, цвели цветы, и вдруг
Вся радость жизни стала жутким адом.

Все исковеркано, растоптаны цветы,
С землей смешали их тяжелые копыта,
Безжалостно их нежные листы
Вонючим калом и слюной облиты.

Вот так же часто выглядит душа.
Умей лишь увидать в ее потухшем взгляде
Той юной девушки, что, дивно хороша,
Вчера стояла в свадебном наряде.

Весь аромат души, бутоны белых роз,
Как в том букете, что ей подарили,
Завянув, сморщился, и капли жгучих слез
Сиянье глаз, смочив их, погасили.

Кто этот грех свершил? Кто выпустить посмел
На этот луг животных злое стадо?
Кто надругаться гнусно захотел
Над тем святым, чему молиться надо?

Ответ найдешь, как в ад сойдешь, туда,
Где семь грехов людские губят счастье,
И там в одном признаешь без труда
Виновного, чье имя: Сладострастье.

Ясновидение

Не верь, что путь души похож на взлет орла:
Все выше ввысь, с земною властью споря,
Пока его небес не примет синева,
Чтоб растворить в сияющем просторе.

Таким полет души бывает лишь тогда,
Когда, окончив путь, она покинет тело
И, став свободною, уходит навсегда
Из этой жизни и ее предела.

Ей больше нечего от этой жизни взять
И нечего ей дать, ненужной и изжитой.
Жизнь кончена. Душа не может лгать
И быть, как раньше, с этим телом слитой.

Но все совсем иначе, если нам
При жизни вскроется для взора или слуха
Неведомое здесь земным очам,
Неслышимое для земного слуха.

Когда, на миг свободна от преград,
Душа заглянет в мир иной несмело,
Чтобы затем опять сойти назад
И стать слепой, опять вернувшись в тело,

То, возвратясь, она должна понять,
Что взлет ее не мог бы долго длиться,
Что ей теперь придется долго ждать,
Пока тот миг опять не повторится.

Но все ж, глядя в земную жизнь, она
Уже иное видит вкруг отныне,
И в памяти живет, как отзвук сна
Иль как мираж, влекущий нас в пустыне,

То, что она увидела. И вот
Иной, прозрачной стала жизнь земная,
И с каждым днем душа полнее узнает,
Как здесь ей воплотить святую правду Рая.

След

Где человек ступил ногой,
Его остался след —
Он связан с ним, с его душой,
И в этом месте под землей
Дрожит неясный свет.

Коль это видишь, можешь взять
Ты острый нож и им
То место вырезать, и снять
Тот след, и заговор сказать,
Его беря, над ним.

В ширинку новую его
Ты должен завернуть.
Но чтобы близко никого
Тут не случилось и того
Не видел кто-нибудь.

Коль все ты сделаешь как след, —
Иди скорей домой,
И ты за тем, чей вынут след,
Невидимый, пойдешь вослед
Не телом, а душой.

Что б он ни делал, ни желал,
О всем ты будешь знать,
Все может след, что ты украл,
Тебя, чтоб ты об этом знал,
В виденьи показать.

Он стал тебе незримо зрим,
Тот, чей ты вынул след,
И с ним теперь ты связан им,
Ему мы много причиним
С тобой различных бед.

Ты можешь порчей иль тоской
Его теперь поить,
Заставить мерзнуть в летний зной,
А то огнем гореть зимой
Или кого убить.

Но бойся жалости к нему:
Раз душу отдал нам.
Иначе — что наслал ему,
К тебе вернется самому,
И ты погибнешь сам.

Дружба

Поселился у меня мохнатик,
Бегает по комнате, как мышь.
Тела будто нет, лишь рот краснеет,
Хвостик будто есть, а поглядишь —

Ни хвоста, ни рта как не бывало,
Лишь глаза мигают тут и там.
Миг еще — и глаз уж нет, лишь лапки,
Топая, мелькают по углам.

— Ну чего, — я крикну, — развозился,
Топотней своей мешаешь всем,
Бегаешь вот ночью, непутевый,
Сгинь, мохнатый, ну тебя совсем!

Он мигнет глазами — их лишь видно —
И послушно втянется во мрак.
Станет тихо, скучно и неловко —
Ну зачем я раскричался так?

Он же маленький, совсем не понимает,
Что другим он может помешать.
Разыгрался, ну и начал бегать,
Ведь нельзя ж ему не поиграть.

Где теперь он, бедный, колобродит,
На кого мигалками глядит?
Там, в своем нетутошном, забился
В ихний угол и, поди, скулит.

Так мне жаль мохнатика тут станет,
А позвать назад не знаешь как.
И со злости я себя ругаю:
— Вот сиди теперь один, дурак!

Но мохнатик зла не помнит долго —
Чуть меня раскаянье возьмет,
Ан гляди, уж он опять прилезет
И тихонько глазом подмигнет.

— Что, пришел?! Ну-ну, прости, голубчик,
Я ведь это, право, не со зла.
Только трудно мне заснуть бывает,
Как ты примешься откалывать козла.

Угостил бы я для примиренья
Чем тебя, да вот не знаю чем.
Что вы, нетики, едите там, в том мире?
Неужель не кормитесь ничем?

Так беседуем мы: я и мой мохнатик,
А потом, как вдруг опять найдет, —
Обругаю бедного, и снова
Он в своем нетутошном замрет.

Обезьяны

Стары и мудры народы Востока, и много
Сможешь узнать ты у них и у них научиться,
Символы их понимая в их тайном значеньи,
Спросишь: как счастливо жизнь мне прожить? И покажут
Трех обезьян, что когда-то искусной рукою
Выточил древний художник-мудрец, воплотивши
В троице этой ответ на вопрос твой о жизни.
Три обезьяны, прижавшись спинами друг к другу,
Слившись в одно, повернули в три стороны лица —
Вправо одна, а другая, обратно, налево,
Третья же прямо к тебе. Но при этом все трое,
Хоть и подобны друг другу, однако, увидишь, —
Все же друг с другом в подобии этом не схожи.
Первая — лапами плотно закрыла глаза,
У второй же заткнуты пальцами уши, а третья,
Крепко прижав их, ладонями рот зажимает.
Так указует мудрец, что когда-то их сделал,
Как надо жить, чтоб избегнуть несчастий и мирно,
Век свой скончавши, сойти непостыдно в могилу,
Память о жизни достойной оставив потомкам.

В сказочном

Неужели нас забыл ты?
А ведь в детстве так дружил.
Разве жить без сказок легче
Иль для сказок нету сил?

         Не трудна в наш мир дорога,
         Надо лишь ее сыскать —
         Погляди в себя поглубже,
         Может быть, найдешь опять.

Коли к нам прийти сумеешь,
То увидишь ряд чудес —
То, что было человеком,
Вдруг предстанет, словно лес.

         Зашумят дерев вершины,
         Зацветут в траве цветы —
         Это жизненную силу,
         Словно лес, увидел ты.

Все струится, тянет ветви,
Распускает лепестки,
И серебряным аккордом
Зазвучав, звонят ростки.

         А как вглубь проникнешь дальше,
         Коли глубже в лес войдешь, —
         То увидишь в нем избушку,
         Только входа не найдешь.

Та избушка — кладовушка
Всех желаний и страстей.
Все крутит — тебе ж задача:
Обуздать ее сумей.

         Вход-то есть, да только надо
         Знать волшебное словцо:
         “Стань, избушка, к лесу задом,
         Поверни ко мне крыльцо”.

Поворотится избушка
На куриной на ноге,
На медвежьей толстой пятке,
На сафьянном каблуке.

         Как войдешь — признаешь сразу,
         Кто хозяйствует в избе —
         По ноге, метле иль ступе,
         Как увидится тебе.

Дальше надвое дорога,
Бабка строго сторожит:
Либо прочь с порога сгонит,
Либо с лаской приютит.

         Баньку вытопит, помоет,
         Станешь чист от всех грехов,
         Спать уложит на постели
         Из семи пуховиков.

И, коль по сердцу придешься,
То твоей судьбы клубком
Наградит, чтоб шел ты в жизни
Не плутая — прямиком.

Пляска Смерти

Разгулялась Смерть — косою острой
Днем и ночью, не переставая,
Косит старая людские жизни,
Ни усталости, ни отдыха не зная.

         Любо ей размахивать косою.
         Радует курносую работа —
         С каждым взмахом прибывает силы,
         С каждым шагом все растет охота.

Молнией коса ее сверкает,
Кости в ней играют перестуком.
Скалит зубы, улыбаясь, череп,
Радуясь людским предсмертным мукам.

         — Этих лет давно я дожидалась.
         Урожай такой богатый редок.
         Видно, скоро всю очищу землю,
         Видно, так кошу я напоследок.

Нужно все скосить, чтоб не осталось
Ничего от этой злой крапивы,
Чтоб она своим проклятым ядом
Не глушила больше Божьей нивы.

         И идет вперед скелет безгласный,
         Над землей косой своей сверкая,
         Очищая землю от бурьяна,
         Ни усталости, ни отдыха не зная.

Деревянный камень

Жил-был в поле деревянный камень.
Нар<.одная.> сказка

Деревянный камень сыщешь — будешь знать,
Как в огонь нездешний душу превращать.
Много в камне этом скрыто тайных сил —
Многое узнает, кто его добыл.
Будешь знать, как солнца загорелся свет,
Как спустились люди на землю с планет,
Как сходили духи к женщинам Земли
И от их союза на Земле пошли
Древние герои — род полубогов,
Что в крови носили мудрость их отцов.
Деревянный камень до сих пор хранит
Память о богине, что звалась Лилит.
Тайну Черной Евы знает камень тот,
Кто его отыщет — сущность зла поймет.
Но не в жизни скрыта тайна тайн всего,
Не об этом надо спрашивать его.
Нужно, чтобы камень тот в тебе расцвел
Розою волшебной, чтобы ты нашел
В этом камне силу, что сильней греха,
Что звучит поутру в крике петуха,
Что приходит с Солнцем, согревая кровь,
Что несет нам Мудрость, Крепость и Любовь,
Что ведет нас к небу, как душа чиста,
Что сошла на Землю в образе Христа.
Как найти тот камень, где его искать?
Деревянный камень — как его узнать?
Ты спроси у сердца, — может, даст ответ,
Коль еще таится в нем незримый свет.
Коли оно помнит прошлое Земли,
Как сердца людские, что цветы, цвели,
Может, не навеки сердце у себя
Превратил ты в камень, лишь себя любя,
Может, сердце живо, может — только тронь, —
Вспыхнув алой розой, вырвется огонь?
И найдешь, овеян счастием весны,
Деревянный камень сказочной страны.

* * *

Нет больше сил терпеть и ждать,
Когда пройдут годины бедствий,
Когда волна причин и следствий,
Себя изжив, начнет спадать.

         Когда забрезжит вновь заря
         На дальнем крае небосклона,
         Сквозь тучи черные циклона,
         Обетованием горя.

И светозарна, и тиха
Повеет в мире воля духа,
И явственно коснется слуха
Клич предрассветный петуха.

Легенда

Я расскажу тебе теперь легенду,
Которую рассказывали в Риме
В подземных катакомбах христиане,
Когда вновь принятому неофиту
Там объясняли смысл изображений,
Что были высечены кое-как на стенах.

Была там монограмма Иисуса,
Рисунки Рыб, Овна и Добрый Пастырь,
Несущий на своих плечах ягненка.
Что, заблудившись, выбился из стада,
И был рисунок петуха, который,
Раскрыв свой клюв, встречает криком утро.

Гляди и знай, — так говорил учитель,
Подняв светильник в уровень с рисунком, —
Когда Иисус был распят на Голгофе,
То в смертной муке спекшиеся губы
Ему хотели увлажнить, смочивши
Привязанною к трости мокрой губкой.

И, уксуса вкусив, Спаситель, громко
Вскричав, скончался, покидая тело.
Но этот возглас предвещал для мира
Священную и радостную тайну:
Что кончилась отныне власть Субботы
И наступает утро Воскресенья.

Что мир спасен, что смерть побеждена
И человек теперь получит силу
Раскрыть свое любви Христовой сердце, —
Как роза раскрывает венчик солнцу, —
И, сбросив грешное наследие Адама,
Опять вернуться к Богу в райский сад.

Вот почему, услышав петуха,
Мы, идя утром вместе на молитву,
Вновь вспоминаем то, что совершилось
В шестом часу вблизи Иерусалима,
Когда Христос, своею крестной смертью
Смерть победив, нас всех от смерти спас.

Нежить

1

Только сядешь писать —
глядь
уж явилась хвостатая рать.
Тут как тут.
Поналезут, обсядут кругом,
и сидят,
и глядят,
ждут,
о ком
напишу что-нибудь.
Просят: ты обо мне не забудь!
Каждый силится вылезть вперед,
но другие его за хребет
да за зад
живо тащат назад, —
тот куснет,
тот лягнет,
тот рванет,
и пищат,
и скрипят,
и ворчат,
и мяукают,
не заступишься — мигом застукают.
А покуда с ним маются,
втихомолку, бочком,
хвост загнув завитком,
уж другой там вперед пробирается —
носик сложит калачиком,
весь мохнатенький,
скорчится маленьким
мячиком —
лапки к пузу прижмет,
губы в точку сберет,
но его, в свой черед,
вмиг оттащат назад,
тумаком наградят,
а потом
хуже —
хвост завяжут узлом
да потуже.

2

Как-то я их спросил:
Почему вы из сил
          Выбиваетесь
И ко мне вперебой
Вон оравой какой
          Влезть стараетесь?
И в ответ, вереща,
Скрежеща и пища,
          На меня налетая несмело,
Кто что знал и посмел,
Кто что мог и умел,
          Рассказали они, в чем тут дело.

3

— Мы все, как знаешь сам, живем всегда средь вас...
— Постой, дай мне сказать, — мы из другого теста.
— Вот это верно! Слушай же, не место
А матерьял совсем другой у нас.
То, что у вас внутри... — Вот-вот, хотенье, страсть,
Ну, словом, это все, — оно у нас снаружи...
— Мы там, где ваших чувств различных скрыта часть,
Которую вы знаете, как книзу
Влекущую вас темную волну...
— Постой, дай мне, — все люди в старину
Нас знали. А теперь вы, словно по карнизу
Лунатики, бредете нам на смех
К влекущей вас луне, стремясь всползти все выше,
Пока вас смерть не сбросит с края крыши,
Разбив о мостовую, как орех.
И вот тогда, окончив жизнь земную
, К нам, к нежити, приходите сюда,
Но нам-то хочется, чтоб вы еще тогда,
Еще до смерти знали жизнь иную,
Затем, что там с горячей, красной кровью
Вам дан волшебный дар, который мир спасет...
Тот алый свет, что к вам нас всех влечет,
На вашем языке зовущийся Любовью.

* * *

В душе были осень и мрак. Под ногой
Шуршали сухие листы.
Но внезапно повеяло снова Весной
И стали сбываться мечты.

Как клочья сырого тумана, Печаль
Сползла, горячей стала кровь,
Открылась, сияя, грядущего даль,
И вспыхнула в сердце Любовь.

И сердце вдруг стало огромным, как мир,
И мир этот был голубым,
Безбрежным, как летнего неба эфир,
И море сверкало под ним.

Подобные мраморной лестнице, вниз
Сходили гряды облаков,
Сверкая на солнце, как чайки, вились
Крылатые образы снов.

К ним снизу, с земли, многоцветный ковер
Кустов, что огнями цвели,
Тянулся, сплетая в лучистый узор
Мечты и надежды земли.

И я в этом мире отныне живу
С тобою, любимый мой, вновь,
И это не грезы, не сон наяву,
Нет, мир этот — наша Любовь.

* * *

Вот два твоих снимка. И тот и другой
Непохожи, беспомощно врут.
И только лишь позу да платья покрой
В случайном раккурсе дают!

Бессилен бездушный, пустой аппарат
Увидеть тот радужный свет,
В чью ткань, как лучистый, звучащий наряд,
Твой облик незримо одет.

Так люди, и глядя на Солнце, во мгле,
Как звери слепые, бредут,
Не видя тех духов, что с Солнца Земле
Небесную мудрость несут.

И только Любовь нам прозренье дает
И делает видящим взгляд,
Иначе ты будешь слепым, словно крот,
Иль бездушный, пустой аппарат.

* * *

Нет в нашем теле ничего, что б было
Недолжным. “В образ Свой” создал его Господь,
И лишь до времени в нем похоть загрязнила
Незримый храм — его земную плоть.

И мы трудом упорным, неустанным
Должны в себе очистить Божий Дом,
И снова все в нас станет богоданно,
Просветлено сжигающим огнем.

Он прокалит все тело, сделав нас
Достойными живущего в нас духа,
И станет видимым незримое для глаз
И слышимым — сокрытое для уха.

И то, что раньше нас, как груз, тянуло вниз,
Что было похоти оплотом в нашем теле,
Вдруг вспыхнет чистотой благоуханных риз,
Какими боги нам их дать хотели.

Греховное, как рубище, спадет,
Вскрывая то, что нам дано извека, —
Вся грязь сгорит, вся похоть отойдет,
И человек в себе раскроет человека.

Полынь

Имя той звезде полынь64.

Издревле в землю, взрытую сохой,
С молитвою бросали люди зерна,
И вот, созрев, волною золотой
Шумело поле, с радостью покорно,

Колосьев бремя отдавая им, —
И люди ели хлеб, своим трудом добытый,
В котором Солнца свет с огнем земным
Был заключен, в зерне пшеничном скрытый.

Так хлеб земли, слив эти два огня,
В хлеб жизни превращался, наполняя
Людей земли влекущей силой дня —
Земное в них вновь к солнцу обращая.

И в таинствах всех храмов человек
Учился мудрости Пути Зерна священной:
Что нужно жертвовать собою, чтоб навек
Духовным колосом раскрыться во вселенной.

Но тот, кого зовут владыкой зла,
С усмешкой ждал, когда настанет время,
К которому людей его рука влекла,
Заводов и машин все умножая бремя.

И этот час пришел. Священное зерно,
Огонь Земли и Солнца, новой горд находкой,
Стал человек перегонять в вино,
Хлеб жизни горькой заменяя водкой.

И горьким стал отныне жизни вкус.
Подобная сжигающей пустыне,
Она легла путем не к Солнцу в Эммаус,
А к смерти горечи отравленной полыни.

In aeternum

Так много надо мне сказать сегодня
О том, что видишь там, за гранью жизни,
В которой здесь мы Земле живем.
Не так уж долго мне осталось жить,
А потому часы и дни считаешь,
Как юношей считал, бывало, годы.
Вот почему так сильно дорожу
Я каждой нашей встречей и упорно
Все к той же теме возвращаюсь вновь.
Ведь все слова земного языка
Так неуклюжи и грубы, и надо
Так много их всегда тебе сказать,
Чтоб стало ясно то, что там, в том мире
Возможно пояснить окраской иль звучаньем
Лишь одного-единственного знака.
Но здесь наш ум бессилен охватить
Безмерность смысла, скрытого в подобном,
Таком простом и тонком начертаньи.
Не сетуй же, мой милый, на меня,
Что речь моя подчас косноязычна,
Сравненья же убоги и просты.
Ты знаешь, что в далеком Вавилоне
Жрецам известна тайна нисхожденья
В аид Иштар, когда она искала
Сошедшего в подземный мир Тамуза
И у своей сестры Эрешкигаль,
Владычицы умерших, выкупала
Его, чтоб снова возвратить земле.
Ты знаешь, что весною всякий год
Там празднуют возврат земле Тамуза,
Владыки всех плодоносящих сил.
Не таково сошествие к Плутону
Христа Спасителя. Тамуз Ему не равен.
Нет, Новый бог, сойдя на землю к нам,
Подобен стал нам, смертным, воплотившись
В такое же, как и у нас всех, тело.
Три года прожил в нем, был распят на кресте
И, умерев в мучениях, к Плутону
Сошел в аид. Но Он туда принес
То, что никто не приносил дотоле.
Здесь в землю с Ним, ей сообщая силу,
Сошло такое человечье тело,
Которое, сойдя в аид, к теням,
Осталось все ж нетленным. И отныне
Земле навек та сила Им дана —
Вот почему издревле знак креста
Есть знак Земли, страдания и тела.
Гляди вокруг: растенья ствол всегда
Из почвы тянется все выше к солнцу,
Его лучам любовно раскрывая
Свои цветы, в которых дремлет тайна
Рожденья семени и продолженья рода.
У человека ж это все не так.
Его поймешь ты верно, коль увидишь
В нем обращенное растенье: мозг вверху,
А органы зачатья смотрят в землю.
Хребет животного протянут параллельно
Земле. Так вписывают крест
В вселенную все эти формы жизни,
Которые мы знаем на Земле, —
А знак семикрылатый человек —
То образ Бога, чей приход на землю
Обещан смертным, как залог спасенья
От власти Ананке, несущей миру смерть.
И сочетание обоих этих знаков
В едином символе — содержит тайну
Спасенья мира. И оно всегда
Священным чтилось. В этом начертаньи
Жрецы Тамуза в древнем Вавилоне,
Осириса в Мемфисе, и у нас
Причастные к мистериям Деметры —
Все одинаково читали эту тайну
Схожденья Бога в наш земной предел,
Чтоб принести Земле и человеку-сыну,
Смерть победив, вернуться вновь к богам.

Летаргия

Безмолвно, неподвижное, как труп,
Лежит застывшее в сне летаргии тело.
Жизнь замерла. Неразличимо скуп
Стук сердца, вздоха нет, и кожа посинела.
            Лишь только в самой глубине зрачков
            Возможно увидать пульсацию сознанья,
            Почти неразличимый отблеск снов —
            Галлюцинацию, которой нет названья.
Душа от тела отошла. Но смерть
Его не может взять. Уснувший ей не нужен.
И вот над ним простерлась мрака твердь,
Усыпанная зернами жемчужин
            Нездешних звезд, лучи которых в нем
            Сплетают сеть мерцающих созвездий,
            В его душе, сжигая их огнем,
            Распавшуюся цепь поступков и возмездий.
Так в этом теле, в темной глубине
Сознанья, что живым проникло в область тленья,
Свершается в подобном смерти сне
Мистерия вторичного рожденья.
            Тут смертный человек Исиды снял покров,
            Его в себя земли взяла утроба,
            Он в склепе сна ждет к пробужденью зов
            Того, кто Лазаря к Себе позвал из гроба.

Часы

Две стрелки, круглый циферблат,
Колес зубчатый сцеп, .
Как этот сложный механизм
Размеренно нелеп.

            Лишь утопив полет души
            В земном кошмарном сне,
            Мог человек его создать
            На радость Сатане.

Не зная жалости, часы
Зажали жизни ход
В однообразие минут,
В счисленья точный счет.

            Ты ждешь любимую — душа
            Летит навстречу ей.
            Клубясь огнем, светясь, спеша
            С ней слиться поскорей.

Иль ты в тюрьме, и казнь близка,
Душа застыла льдом,
И в страхе пятится назад
Ее холодный ком.

            Часам же это все равно,
            Как в нас душа живет,
            Они умеют лишь одно:
            Вести бездушный счет.

Любовь ли ждет тебя иль Смерть,
Что Рок тебе принес,
Им безразлично, и всегда
Размерен ход колес.

            Придумав их в недобрый час,
            Ты душу погубил,
            Когда ее свободный взлет
            Машине подчинил.

И стала жизнь твоя пустой,
Свобода умерла,
И вот часы за упокой
Звонят в колокола.

            Опомнись и верни тот счет,
            Где чувство господин,
            Где два и три сегодня пять,
            А завтра — сто один.

R.K.

I

В пашню врезается плуг,
Тяжкое бремя труда
Не победить никогда
            Силою рук.
Ты изменил небесам,
Воля землей пленена,
Похоти жадной волна
             Стекает к ногам.
Неба далекого край
Замкнут, подобно стене,
И только ночью, во сне,
            Помнится Рай.

II

Тянется к Солнцу цветок,
Пьет золотые лучи.
Они, как Любовь, горячи,
            Чист их поток.
Сила желанья бежит
Вверх по стеблю до цветка
И, алым огнем лепестка
            Вспыхнув, горит.
Пойми того, кто принес
В помощь твоей слепоте
Символ: на черном кресте
             Семь алых роз.

Песня

В нас дух наш ищет воплощения в звуке,
Но тела власть в него свой призвук вносит
И искажает звука чистоту.

            Так в нас рождается земное слово в муке,
            Бессильно передать свой смысл, и просит
            Вернуть ему былую красоту.

И чувство говор превращает в пенье,
Земное в слове ритму подчинив,
Созвучьем рифм дверь духу открывая,

            Так в мертвой речи вновь звучит веленье
            Живого духа, влившись, как мотив,
            Костяк согласных гласными сжигая
И слово снова небу возвратив.

Болезнь

Тиф, оспа, менингит, психастения
И много всяких “измов” есть у нас,
Чтоб с умным видом те или другие,
Коль нужно, вытащить из памяти тотчас.

Все ясно. Прописать покой, диету, бром
Нас никогда не затруднит наука.
Глядеть не видя, быть всегда во всем
Самоуверенным — весьма простая штука.

А коль прописанный рецепт помочь не смог
И пациента приняла могила,
То следует изречь: “Ну что же, я не Бог,
Наука нам пока не все открыла!”

Но, если правду знать, не так все просто тут,
Заболевание с судьбою тесно слито,
И к исцелению иль к смерти нас ведут
Поступки прошлого, что в нас незримо скрыто.

Болезнь всегда дается нам Судьбой,
Как очищающий огонь, в нас расплавляя
Накопленное зло, душевной грязи гной,
Страданием и болью их сжигая.

Вот отступает я, беспамятство ведя,
Душевное вскипает жаром боли,
И в нем и в теле молнии чертя,
Сверкают духов огненные воли.

Как дерево, объятое огнем,
Узор ветвей горящих простирает
В ночное небо, что, как водоем,
Тревогу зарева спокойно отражает, —

Так отражен в духовном этой бой
Извивов пламени страстей и вожделений
С благою волею, секущей их собой,
Слепя лучами благостных велений.

Тут человек во власти высших сил,
Пережигающих его в плавильне печи,
Чтобы, очищенный, затем он распрямил
Ярмом грехов натруженные плечи.

Но если грязь в душевном столь сильна,
Что с нею в нем для жизни все сгорело
И для него жизнь больше не нужна, —
Наступит смерть, душа покинет тело.

И только в новой жизни та душа
Болезни дар — здоровье вновь находит,
Слепым инстинктом помня, что, греша,
Она себя к страданию приводит.

Гамаюн

Если ты животных любишь и жалеешь
И глядеть умеешь зрячею душой,
Многое увидишь вкруг себя тогда ты,
Коль в душе работать станешь над собой.

Ты поймешь: животный мир душе подобен,
Но не человечьей, а душе земной —
Это ее чувства, это ее страсти,
И сродни они все с нашею душой.

И, души порывы духу подчиняя,
Ты найдешь те силы, что тебе дадут
Покорять в животных их слепые воли,
Их тела немые, что вкруг нас живут.

Ты душой проникнешь в ту земную душу,
Там с зверями станешь, словно с братом брат,
Там с тобою рыбы, там с тобою птицы,
Там с тобою звери все заговорят.

Многое открыто им от человека,
Коль душа не видит, скрытое, как клад, —
Все тебе покажут, обо всем расскажут,
Вещими словами душу напоят.

И, узнав все это, станешь им подобен —
Будешь знать, что будет, что судьба несет, —
Знают это звери, знают это птицы,
Рыба же не знает и в былом живет.

И душа расправит радужные крылья,
Зазвучит, как гусли, перебором струн,
И увидишь чудо, что душа вдруг стала
Вещей, сладкогласной птицей Гамаюн.

Там

Все вокруг стало зыбко-прозрачным,
Как рисунки японских художников, —
Лишь намечено тонкою кистию.

            Все ясней и привычней за видимым
            Проступает иное, понятное
            Не глазам, а душе, ставшей зрячею.

До чего ж все светло там и радостно,
До чего все любовно приветливо
И лучится зовущею ласкою.

            Словно вышел поутру из комнаты
            И стоишь среди сада весеннего
            В зеленеющей солнечной ясности,
В слитой с небом ликующей радости.

Theatre de<.s.> Marionettes

Жизнь пополам рассечена
Моя и всех других,
И ясно мне теперь видна
Иная правда в них.

Как будто сцена предо мной —
Театр живых fantoches,
И я гляжу, следя с тоской,
Как в жизнь вмешалась ложь.

Так сложен нитей переплет —
Запутан, скрещен, част,
И куклу каждую ведет
Отдельный невропаст.

Он строго следует тому,
Что в пьесе автор дал,
Все было б верным, как ему
Никто в том не мешал.

Но вижу я — мохнатых лап
Мелькают коготки,
И там, где нитей шелк ослаб,
Вмиг вяжут узелки.

Узлы сцепились меж собой,
Порвалась нитей связь,
И скачут куклы вперебой,
Бессмысленно крутясь.

И вместо радостной игры,
Где Счастье и Любовь
Несут небесные дары, —
На сцене льется кровь.

Безумен злой разгул fantoches...
Что ж им готовит Рок,
Когда их жизней нити Ложь
Запутала в клубок?

Сон

Мне снилась явь, но явь иного мира,
Где нету тьмы, но семицветный свет
Звучащей радугой поет в волнах эфира —
Цевницей нежною, как утренний рассвет.

            Вся ввысь стремясь, в напряженном полете
            Я землю кинула, вся отдана мечте,
            Все позабыв в блаженно-дивном взлете
            Все выше ввысь, к предельной высоте.

В руках, поднятых вверх над головой,
Несла я сердце, алой, теплой кровью
С краями вровень налитое мной,
И знала: эта кровь была моей любовью.

            О, как боялась я в полете расплескать,
            Не донести до врат алмазных Рая
            Мою любовь, чтоб всю ее отдать
            Тому, Извечному, кому ее несла я.

Незримый ярче свет, полет мой все быстрей,
Уже предел его ко мне все ближе... ближе...
О, Господи, внемли мольбе моей:
Возьми мою любовь, она Твоя, возьми же!

Феникс

Посмотри на прозрачный кристалл —
Эти точные, жесткие грани
Мысль твою прояснят, чтоб ты знал,
Что ты ощупью бродишь в тумане.

            Что, когда ум вверяешь мечтам,
            Ни на что не получишь ответа,
            Доверяя лишь чувств облакам,
            Замыкающих душу для света.

Только став властелином души,
Силой четкой, отточенной мысли
Можешь ты отогнать миражи,
Что, как марево рея, повисли.

            И тогда ты увидишь, как слеп
            Был и глух ты, бредя без дороги,
            Словно труп, замурованный в склеп
             Своих чувств, полных смутной тревоги.

Только мыслью, что духу тобой
Отдана, став основою веры,
Можешь ты вознестись над землей
В чистых духов небесные сферы.

            И как здесь, проходя сквозь кристалл,
            Солнца луч семицветно сияет,
            Так и там все, что в духе узнал,
            Яркой радугой вдруг засверкает.

Станет ясной душа и огнем
Загорится, звуча, как цевница,
И взлетит над священным костром
Мудрый Феникс — волшебная птица.

Сирин

Скажи, видал ли ты хоть раз, как в нашем теле
Сосудов кровеносных рдеет сеть,
Питая нас? Так вот, коли уметь
Не только знать, но применять на деле

            Познанье это, — можно отыскать
            В душе тот путь, что нас тропой незримой
            Приводит к купине неопалимой,
            Чтоб мы могли растений мир понять.

Увидишь ты: горя и не сгорая,
Одеты пламенем деревья, каждый куст,
Пьют силу жизни тысячами уст,
Любовь цветами Солнцу открывая.

            То, что у нас характер, жизни склад,
            Сквозящий в нас сквозь наши формы тела,
            Что часто похоть загрязнить сумела, —
            Растения хранят, как чистый клад.

Вглядись в цветок, листву, в узор ветвей
И ты поймешь, им душу открывая,
То, что в растениях струится, притекая
От недр земли и солнечных лучей.

            И темных крыльев скорбь в земле раскинет ночь,
            Тоски о всех больных, что здесь, в земной юдоли,
            В страданьях корчатся, крича от жгучей боли,
            И ты поймешь, чем можно им помочь.

Увидишь: словно божий сад, цветет
Живою жизнью человечье тело,
И станет ясно, что в нем захирело,
Каких растений в нем недостает.

            И соки трав, листвы или корней,
            Что даст тебе растительное царство,
            Ты для болящих превратишь в лекарство,
            Их исцеляя мудростью своей.

И вспомнится тогда тебе старинный сказ
О птице, что полна заботы и печали,
И скинется душа, чьи силы мудры стали,
Той птицей Сирином — печальницей о нас.

Острие

К острию из железа мы питаем любовь —
Ведь острым железом проливается кровь.
Долго спало железо в красной руде,
В крови человека и в ржавой воде.
Все мы чтим Белиала с головою козла,
Одного из великих ликов вечного зла.
Это он человека научил добывать
Из земли ее кровь и оружье ковать.
Делать острые пики, и ножи, и мечи,
Чтобы крови потоки текли, горячи,
Чтобы с кровью из тел выходила душа,
Чтобы жизнь наша стала в аду хороша,
Чтоб, прильнув к свежей ране, могли мы сосать
Ароматной, кровавой струи благодать.
Чтоб война возрастала, готовя нам пир,
На котором нажрется и последний вампир.
Коль корежит тебя от любви двух людей
Или хочешь поссорить неразлучных друзей —
Ты подбей, чтоб один дал другому свое
Как подарок какое-нибудь острие:
Нож, иль шпагу, иглу — это нам все равно —
Тут для нас в душу вмиг распахнется окно.
Не заботься сам дальше и нас не учи —
Подобрать к той душе мы сумеем ключи,
Тем железом невидимо душу насквозь
Мы проткнем, и вся дружба разлезется врозь,
Мы затопчем ее, ароматный цветок,
И посадим вонючий вражды корешок.
Для поливки у нас есть слюна, есть и пот —
Разрастется наш цветик — всю душу завьет,
И за эту работу, что ты тут нам дал,
Нас похвалит владыка вражды — Белиал.

Халда

Это был ребенок худой, бледный,
с редкими, длинными, белокурыми
волосами. Он, редко улыбаясь, шалил,
ломал, шумел сериозно, как бы делая
дело.

Т. Пассек. Из дальних лет. М., 1931

Если надо разбудить ребенка,
Чтоб он плачем взрослым стал мешать,
Мы то сделаем, — и он зальется звонко,
Сколько ни качай — не станет спать.

Правда, должен быть он некрещеным
И рожденным походя, тогда
Будет жить по нашим в нем законам
Злой червяк — настырная халда.

С виду все в ребенке этом будет
Так же, как и у других ребят,
Только вот жалеть себя принудит,
А любить его не захотят.

Да еще, когда постарше станет,
Если пристально в глаза посмотришь ты,
Взгляд его тебя уж не обманет —
И увидишь злой подгляд халды.

Вырастет — тогда другое дело, —
Он полюбит все ломать и бить,
Чтобы все осколками летело,
Чтобы все согнуть и искривить.

С ним возни нам будет очень мало —
Нюхом сам поймет, чего хотим, —
Станет все он делать как попало
И скулить, чтоб восхищались им.

Долго жить не будет, невозможно
Нам халду надолго воплотить,
И поэтому он будет так тревожно
Все хотеть скорей осуществить.

И когда, напортив, сколько сможет,
Он внезапной смертию умрет,
Тот червяк-халда, что его гложет,
Разжирев, назад к нам приползет.


Печатается впервые.

1.(щелкните мышкой на "1", чтобы вернуться к тексту ) Дикс Б. Стихотворения. [СПб.], 1909. С. ненумеров. Датировано декабрем 1908 г.

2. Письмо к Е.Я. Архиппову от 1 марта 1921 г. См.: На чердаке старого московского дома (Об архиве Е.Я. Архиппова) / Сообщение К.Н. Суворовой // Встречи с прошлым. М., 1988. Вып. 5. С. 153. О преподавании истории древнего Востока в Краснодарском университете см. письмо Лемана к А.А. Блоку от 15 июня 1921 г. (Р Г А Л И. Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 309. Л. 3).

3. Б л о к. Т. 8. С. 208.

4. Приведем сохранившуюся пародию Дикса на стихи Кузмина, опубликованные в 1906 г.:
Перв<ое> стих<отворение> из цикла “В сундуке”
Ах, сундуки, начиненные столькими,
Столькими поколениями предков.
Ваши стенки мне кажутся жесткими,
Жесткими для нас, подобных субъектов.
Мы сидели неподвижно во мраке,
Во мраке с “амфофилом стенящим”,
Разбирая любовные знаки,
Невидимые нас не находящим.
Ах, сундуки, где мои предки жили послушно,
Где они любили и любя умирали,
В вас сидеть так отрадно, мудро и так душно:
В вашей тиши с амфофилом
Мы счастье узнали.

Перевод с Александрийского
Б. Дикс.

(Р Г Б. Ф. 109. Карт. 42. Ед. хр. 53. Л. 5--5 об. На л. 4--4 об — черновик. В нем ст. 4: Ах, слишком жесткими для подобных субъектов; ст. 5: Мы сидим....)

5. По сообщению Я.В. Леонтьева, ознакомившегося в архиве ФСБ с делом Черубины де Габриак, она была арестована в апреле 1927 г. в связи с делом Лемана, обвинявшегося в сотрудничестве с белогвардейским правительством и приговоренного к трем годам концлагеря.

6. В ожидании захвата немцами Петрограда Блок записывал: “Слухи о немецких требованиях. Ожидание Штейнера среди петербургских оккультистов (О.Д. Форш, Б.А. Леман), <...> Леман о том, что России пора собраться, а Германии плавиться...” (Б л о к. ЗК. С. 406). По рекомендации Блока Леман был принят на службу в ТЕО Наркопроса (Л Н. Т. 92. Кн. 5. С. 216).

7. Черубина де Габриак. Исповедь. М., 1998. С. 271.

8. Р Г Б. Ф. 109. Карт. 29. Ед.хр. 17. Об отношении Лемана к Иванову см. в уже цитированном письме его к Е.Я. Архиппову: “...я не люблю его, в нем много деланности, кафедры, самолюбования, но много и настоящего, только очень уже он “использует” настоящее свое и по-английски пишет I с большой буквы, а играет в русского это создает плохое чернокнижие, умное, талантливое, но плохое” (Встречи с прошлым. С. 153). Существует также еще несколько писем Лемана к Иванову (Ф. 109. Карт. 28. Ед. хр. 50), которая описана архивистами как письма Б.А. Лазаревского. На самом деле лишь визитная карточка без надписи действительно прислана Лазаревским, все же остальные письма принадлежат Леману.

9. В первом томе “Собрания стихов” К. Бальмонта (М., 1905) на этой странице напечатано следующее стихотворение:
Ночью мне виделся Кто-то таинственный,
Тихо склонялся Он, тихо шептал;
Лучшей надеждою, думой единственной,
Светом нездешним во мне трепетал.

Ждал меня, звал меня долгими взорами,
К небу родимому путь открывал,
Гимны оттуда звучали укорами,
Сон позабытый все ярче вставал.

Что от незримых очей заслонялося
Тканью телесною, грезами дня,
Все это с ласкою нежной склонялося,
Выше и выше манило меня.

Пали преграды, и сладкими муками
Сердце воскресшее билось во мне,
Тени вставали и таяли звуками,
Тени к родимой влекли стороне.

Звали Эдема воздушные жители
В царство, где Роза цветет у Креста.
Вот уж я с ними... в их тихой обители...
“Где же я медлил?” шептали уста.

10. Первые два стихотворения, существенные в контексте нашей книги своими посвящениями, извлечены из книги “Стихотворения” (СПб., 1909), третье публикуется по тексту из письма к Вяч.Иванову от 8 мая 1906 г. (Р Г Б. Ф.109. Карт. 28. Ед.хр. 50) с пояснением: “Простите, пожалуйста, что я беспокою Вас, но мне очень хочется послать Вам стихотворение, которое я написал для Вас. Я, конечно, не смею посвящать его Вам, т.к. оно не так хорошо, чтобы я решился сделать это, но все же, я надеюсь, Вы не рассердитесь на меня”. Вообще пристрастие Лемана к посвящениям стихотворений было особенно отмечено современниками. С.М. Городецкий писал В. Пясту в мае 1906 г. : “Из новостей: появление нового поэта: Леман. Специализируется на посвящениях Мусатову, Блоку, Иванову, Белому и т.д.” (Л Н. Т. 92. Кн. 3. С. 246). Первые два из упоминаемых Городецким стихотворений были опубликованы в “Золотом руне” (1906. № 7/9), три, посвященных Иванову и Белому, впервые публикуются здесь.

11. Р Г Б. Ф. 25. Карт. 18. Ед.хр. 13. Не публикуются несколько деловых записок, отвечающих на вопросы Белого, связанные с переводом денег за границу для жены (Леман служил в министерстве торговли и промышленности), а также недатированное письмо, где Леман просит помочь ему достать издание второй симфонии. Свое отношение к послеоктябрьскому творчеству Белого Леман описывает в цитированном письме к Е.Я. Архиппову (Встречи с прошлым. С. 152 —153). Ср. также: П е р е п и с к а. С. 354--355.

12. Никаких сведений об этом вечере нам обнаружить не удалось. По всей видимости, он не состоялся.

13. Выставка, организованная С.П. Дягилевым, проходила в Петербурге в Екатерининском зале на М. Конюшенной в феврале 1906 г. Целый зал ее был отведен картинам покойного В.Э. Борисова-Мусатова (с чем, видимо, связаны стихи Лемана, посвященные его памяти). Иллюстративный “Обзор выставок 1906 года”, где репродукции с картин “Мира искусства” занимали почетное место, см.: Золотое руно. 1906. № 5--6. Там воспроизводился бакстовский портрет С.П. Дягилева.

14. См. в написанном в тот же день письме Лемана к Блоку: “Я никогда не писал стихов, но недавно под впечатлением Вашей книги написал стихотворение...” (Л Н. Т. 92. Кн. 3. С. 246).

15. Портрет Белого работы Бакста был воспроизведен в первом номере “Золотого руна” за 1907 г.

16. Стихотворение “Поповна” (под заглавием “Поповна и семинарист”) было опубликовано в 4-м номере “Золотого руна” за 1906. Вошло в книгу Белого “Пепел”.

17. Второго портрета Белого в номерах “Золотого руна” за 1906 г. воспроизведено не было.

18. Нурок А.П. (1860--1919) музыкальный критик, член кружка “Вечера современной музыки”.

19. Судя по всему, Блок не дал даже предварительного согласия на участие в вечере. 18 марта Леман писал ему: <<Спасибо за Ваше письмо. Надеюсь, что слова “не буду” Вы позволите считать опиской, оставляя фразу: “Буду читать на вечере” >> (Р Г А Л И. Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 309. Л. 1)

20. Речь идет о первом выпуске альманаха (СПб., 1906).

21. Имеются в виду следующие произведения: Ремизов А. Кикимора // Северные цветы: Альманах кн-ва “Скорпион”. М., 1905; Дымов О. Погром // Дымов О. Солнцеворот. М., 1906; Городецкий С. Симфония // Весы. 1906. № 6; Городецкий С. Весна (Монастырская) // Золотое руно. 1906. № 10 (все эти стихотворения вошли в его первую книгу “Ярь”).

22. Какое именно прозаическое произведение Белого имеется в виду сказать трудно, т.к. под этим заглавием в 1906--1907 гг. Белый ничего не опубликовал. Сборник статей “Арабески” вышел значительно позже (М., 1911). Не исключено, что имеется в виду писавшаяся в конце марта и начале апреля статья “Феникс” (Весы. 1906. № 7).

23. Ольга Николаевна Анненкова (1884--1949) — кузина Лемана, переводчица, антропософка. Письма Лемана к ней см. ниже. Ее рецензий в “Весах” обнаружить не удалось.

24. Сергей Александрович Поляков (1874--1943) — переводчик, меценат “Весов” и издательства “Скорпион”.

25. Доктор Петр Николаевич Васильев, в то время муж второй жены Белого, К.Н. Бугаевой.

26. Имеются в виду работавшие в Дорнахе М.В. Сабашникова (1882--1973), А.С. Петровский (1881--1958) и Т.Г. Трапезников (1882--1926).

27. О судьбах московских антропософских организаций этого времени см.: Жемчужникова М.Н. Воспоминания о Московском Антропософском обществе / Публ. Дж. Мальмстада // М и н у в ш е е. Т. 6.

28. Борис Павлович Григоров (1883--1945) — экономист, председатель Московского Антропософского общества.

29. Петроградская антропософская ложа, руководившаяся сперва Леманом и Васильевой, в 1920-е одним Леманом.

30. Этот очерк нам неизвестен. См. упоминание о нем ниже, в письме к О.Н. Анненковой от 28 декабря 1942 / 1 января 1943 г.

31. Николай Николаевич Белоцветов (1892--1950) — поэт, переводчик драм Р. Штейнера. Упоминаемое его произведение нам неизвестно.

32. И Р Л И. Ф. 562. Оп. 3. Ед. хр. 777. Печатаются лишь избранные письма, демонстрирующие характер взаимоотношений Лемана и Волошина. Приносим искреннюю благодарность М.М. Павловой за помощь в подготовке писем к печати.

33. В книге стихов Б. Дикса есть еще одно стихотворение, посвященное Волошину (с. 27--28).

34. Не исключено, что речь идет о драме О. Вилье де Лиль Адана “Аксель”, которой Волошин увлекался, а впоследствии перевел.

35. Далее следует сонет “Magnificat”, опубликованный в книге Дикса (с. 33--34) с посвящением М.В. Сабашниковой.

36. Венок сонетов Волошина.

37. О помощи, которую Леман оказывал летом 1909 г. М.В. Сабашниковой см. в публикации “Из оккультного быта “башни” Вяч.Иванова”. Е.О. Волошина (1850--1923) мать М.А.

38. В первом номере журнала “Аполлон” (1909) были напечатаны стихотворения Волошина “Дэлос”, “Созвездья” и “Полдень”, цикл стихотворений Н.С. Гумилева “Капитаны” (между прочим, написанный во время пребывания с Е.И. Дмитриевой в Коктебеле) и “Ледяной трилистник” И.Ф. Анненского (также начала печататься его статья “О современном лиризме”).

39. Речь идет о Е.И. Дмитриевой (впосл. Васильевой) и ее отношениях с Волошиным после раскрытия псевдонима, дуэли Волошина с Гумилевым и прочих тяжелых для участников событий конца 1909 и начала 1910 г.

40. Стихотворение Волошина (впервые опубликованное в книге “Стихотворения”, за присылку которой Леман его благодарит), посвященное “Б.А.Леману” и тесно связанное с оккультными теориями.

41. Речь идет об популярных в теософских кругах книгах М. Коллинз “Свет на пути” (перевод Е. Писаревой был опубликован отдельным изданием в 1905, перевод П.Н. Батюшкова был опубликован в сборнике “Свободная совесть” [М., 1906. Кн. 1]), Е. Блаватской “Голос безмолвия” (перевод Е. Писаревой в кн. “Вопросы теософии” (СПб., 1907. Вып. 1) и отдельное издание Калуга, 1908) и Р. Штейнера “Как достигнуть познания высших миров” (перевод А.В. Борнио печатался в 1907--1909 гг. в журнале “Теософская жизнь” и был издан отдельно (Смоленск, б.д.), перевод В. Лалетина печатался в журнале “Вестник теософии”в 1908--1909 гг.)

42. Это сочинение А. Фабра д’Оливе (1768--1825), сколько мы знаем, на русский язык не переводилось. Пожелание Лемана очевидно связан с вышеупомянутым его интересом к гебраистике (видимо, в ее оккультном изводе, весьма популярном в той среде, к которой в 1910--1911 годах принадлежал Леман).

43. стиха: “И свет во тьме светит, и тьма не объяла его”.

44. оригинале “разведить”, так что возможно чтение и “разводить”.

45. Речь идет о выполненном К.П. Победоносцевым переводе изавестной книги “De imitatio Christi”(первое издание перевода СПб., 1896).

46. Р Г Б. Ф. 743. Карт. 13. Ед. хр. 4.

47. Речь идет о Надежде Афанасьевне Григоровой (1885--1964), жене Б.П. Григорова (см. о нем выше).

48. Екатерина Алексеевна Бальмонт (1867--1950) вторая жена К.Д. Бальмонта. О.Н. Анненкова была ее ближайшей подругой и, видимо, кем-то вроде компаньонки.

49. Имеется в виду А.С. Петровский.

50. Подразумеваются записи лекционных циклов Р. Штейнера, широко ходившие в рукописях.

51. Речь идет о следующих книгах: Штейнер Р. Мистерии древности и христианство. М., 1913 (более известен перевод Анненковой, вышедший в 1917 под заглавием “Христианство как мистический факт и мистерии древности”); Он же. Порог духовного мира. М., 1917; Он же. Рождество: Размышление о жизни-мудрости (Vitaesophia). М., 1918; Коллинз М. Когда солнце движется на север. М., 1914.

52. Явный намек на высылку.

53. Возможно, Татьяна Алексеевна Полиевктова, подруга Е.А. Бальмонт и О.Н. Анненковой (см. фотографию их троих в кн.: Бальмонт-Андреева Е.А. Воспоминания. М., [1996]. С. 361).

54. Николаев Ю. [Ю.Н.Данзас]. В поисках за божеством: Из истории гностицизма. СПб., 1913.

55. Штейнер Р. Из летописи мира. М., 1914.

56. Оторван край листа.

57. Виктор Борисович Шкловский (1893--1984) в годы войны сотрудничал с Алма-Атинской киностудией, куда была эвакуирована часть Мосфильма.

58. Речь идет, судя по всему, о Наталье Эрнестовне Радловой (в замуж. Казанской, 1886--1938) и о детском писателе Александре Викторовиче Минихе (ум. 1941).

59. С Самуилом Яковлевичем Маршаком (1887--1964) Леман был знаком по Екатеринодару первых послереволюционных лет (см. в письме Лемана к А.А. Блоку от 15 июня 1921 г., где он упоминает “Д-ра Фрикена”, т.е. Маршака).

60. В другом варианте последняя строка “И тайну поняла мистерии Голгофы”.

61. См. объяснение этого ключа Таро в популярном изложении: “I ключ называется Фокусник (le bateleur). Рисунок изображает стоящего юношу в коротком кафтане. Одна рука его протянута к небу, а другая к земле, символизируя правило Гермеса: “quod superius sicut quod inferius”. Вся фигура юноши графически напоминает первую еврейскую букву алеф <.знак.>. На голове у него берет (шапка) в виде знака бесконечности и вечности <.изображение.>. В руке он держит жезл, а на столе перед ним положены: чаша, меч и монета. Этот ключ обозначает принцип, дух, активное начало” (Тухолка С. Таро (Его символы и соответствие с Астрологией) // Изида. 1911/1912. № 6 (март 1912). С. 3).

62. См. в том же пояснении: “IX ключ Пустынник (l’ermite). Рисунок изображает закутанного в плащ старца; одной рукой он опирается на палку, а в другой держит светильник, укрывая его под плащом. Ключ этот символизирует уединение, мудрость и приобретенную трудом опытность” (Там же. С. 5).

63. Быт., 4, 1 (цитируется неточно)

64. Откр., 8, 11 (с небольшой неточностью)

 

Друзья и современники:

Давид Бурлюк
Борис Леман
Велимир Хлебников
Андрей Белый
Виктор Уфимцев